“Спасение утопающего
дело рук самого утопающего”
Народная мудрость

Лично я теперь до смерти боюсь блата. Сейчас объясню почему. Когда мне было семь лет, мои родители решили, что мне нужно научиться плавать. Любые другие (нормальные) родители узнали бы адрес ближайшего бассейна, и отвели бы ребенка в лягушатник. Мои же начали искать «блат». И через каких-то дальних знакомых нашли. Им оказался тренер женской сборной Советского Союза по волейболу, который позвонил в олимпийский комитет, оттуда позвонили Председателю Всесоюзного общества «Спартак», тот позвонил еще куда-то, и в результате маме сообщили, что нас ждут в таком-то, самом главном плавательном клубе, в такое-то время, и что я принят.

В условленное время я оказался на краю бескрайнего бассейна в ряду десятка других мальчиков и девочек, значительно старше меня по возрасту, явно давно знакомых друг с другом, и чувствующих себя в плавках значительно более уверенно, чем я. Два тренера в белых олимпийских костюмах о чем-то поговорили между собой, время от времени оборачиваясь и удивленно посматривая в мою сторону. Затем один из них скомандовал что-то, и вся шеренга прыгнула вниз головой в воду. Я чуть замешкался, но потом тоже, подражая старшим, впервые в своей короткой мальчишеской жизни прыгнул, как мне казалось, головой вниз.

Когда вся группа доплыла до противоположного бортика, и часть ее, уже повернула назад (я все это время лежал без движения на дне бассейна), оба тренера, не сговариваясь, одновременно прыгнули в воду.

Меня вытащили и откачали, после чего я некоторое время лежал на скамейке и смотрел как мальчишки и девчонки из моей группы отмахивали туда-сюда олимпийскую длину бассейна, по команде меняя стили, переворачиваясь на спину, элегантно отталкиваясь от стенок.

Впоследствии оказалось, что меня «по звонку» приняли в группу «Олимпийская надежда», собранную из лучших юных плавцов Страны Советов, на тренировочные сборы. Плаваю я до сегодняшнего дня, как отечественный топор. Естественно, из-за блата.

Вторая траги-комическая история тоже могла плохо закончиться. Известный всей стране сатирик и пародист Сан Саныч Иванов и я ехали зачем-то в его новенькой французской малолитражке в московскую мэрию. У въезда на эстакаду нас остановил узнавший Сан Саныча по телепередаче «Вокруг Смеха» постовой милиционер, и предупредил, что «на въезде» стоят два десятка машин, и запарковаться невозможно. Затем он предложил Сан Санычу заехать через «выезд» со стоянки, против движения.

Сан Саныч поблагодарил, развернул машину, въехал под кирпич и ровно через минуту столкнулся лоб в лоб с выезжавшей со стоянки «Волгой», водитель которой съезжая по закругленной эстакаде никак не предполагал, что кого-то «по блату» могут пустить против движения. С «Волгой» почти ничего произошло, а вот мы с Сан Санычем дальше путь свой продолжали пешком, и более я малолитражку эту французскую никогда не видел.

Говорят, некоторые особо умные и толковые люди учатся на чужом опыте. Люди просто неглупые, сообразительные, учатся на опыте собственном. Дураки (нас дураков вообще-то подавляющее конечно большинство!) не учатся никогда и ничему. Ниже рассказана история, которая бы не произошла, не имела бы право произойти, если бы Ваш покорный был бы хоть чуть более сообразительным, ну в крайнем случае просто обучаемым. Называю я эту историю «третий блат».

Хочу предупредить, что в дополнение к вышесказанному, я еще (увы) и трус. С детства. Другие трусы, зная, что они трусы, спокойно сидят дома, и что называется, не подвергают себя неоправданным рискам. А меня носит неизвестно где. И я все время попадаю в какие-то переделки, истории и происшествия. Есть люди (не я, другие), которые ничего не боятся. Мужественные, твердые как скала, бронзовые от загара. Пусть бы они и попадали в эти переделки и истории. А меня за что? А теперь рассказываю по-порядку:

В Эйлате я оказался почти случайно. Был по делам в Тель Авиве, и у меня выдался вдруг свободный день. Мой товарищ, который в это время играл в оркестре одного из новых шикарных эйлатских отелей, пообещал мне солнце, море, музыку и «полный покой, какой тебе, старик, и не снился» – сказал он. Ровно через два часа мы уже ехали на такси от маленького, расположенного посредине пустыни аэропорта, к залитому солнцем и омываемому очень теплым и очень красным морем Эйлату.

«Сначала море» – сказал приятель.   Мы нырнули в теплые волны, затем улеглись на песок. В небе парило несколько парашютов. «Ты, что, никогда туда не поднимался?» – спросил меня теперь уже бывший мой друг, которого буду для краткости называть «Вовчик». «Я боюсь высоты» – объяснил я, и решил, что тема закрыта. Не тут то было. Вовчик приподнялся на локте, иронически прищурился в мою сторону. «А чего ты еще боишься? Темноты? Мышей?» Я попытался отшутится: «Вшей». «Сейчас мы это исправим» – уверенно сказал Вовчик: «Это совсем не страшно и абсолютно безопасно. Все, кого я знаю, летали, даже грудных детей катали. Ты только посмотри, какая красота!».

Я посмотрел. В небе медленно и плавно парило несколько огромных парашютов. В удобных люльках под ними висели в абсолютной безопасности счастливые отдыхающие. От люлек вниз свисали канаты, которые другими своими концами были обернуты вокруг установленных на элегантных катерах гигантских катушках. Рядом с катушками виднелись мускулистые, белозубые, уверенные в себе молодые люди в белых одеждах. С помощью мощных моторов вертели они катушки в одну или другую сторону, укорачивая или выпуская канаты.

«Как спининг» – сказал Вовчик: «Закинули тебя, и виси наверху, получай удовольствие, жди, когда вытянут». Вовчик прикрыл глаза и зачмокал, показывая, как получают удовольствие те, кто висит себе на ветру. Вдруг он широко открыл глаза: «Тебе повезло, ох как повезло!» – сказал он: «Двое моих корешков только что оборудовали катер, и сшибают с туристов за милую душу. Один в отеле «Шломо Хамелех» на кларнете играет, а другой на похоронах. Счас они тебе бесплатно…»

«Ну зачем же бесплатно… да и вообще…» – вяло запротестовал я, но Вовчик уже растаял в жарком солнечном мареве. Откуда-то из ниоткуда донеслось: «… по высшему классу…», и замерло. Вовчика рядом со мной уже не было.

Тут то мне и надо было насторожиться, напрячься, и вспомнив предыдущий опыт, бежать без оглядки. Но я (дурак) убаюканный солнцем и покоем, расслабился, впал в полудремотное состояние и пропустил момент. А когда вскоре Вовчик подъехал к берегу на катере, я, захватив вещи, без сопротивления, своими ногами взошел на борт.

На борту катера кроме Вовчика было еще двое. Один худой, маленький, рыжий. Другой огромного роста и невероятных размеров. «Пинчук» – баском представился маленький, и протянул ладонь лодочкой. «Сема» – пискнул огромный, и застенчиво улыбнулся. «Кто из них играет на похоронах?» – вяло подумал я. «Лучшая в мире команда тяни-толкай, парашюты запускай!» – громко сказал Вовчик и икнул: «Значит слушай сюда…»

Мы двигались в сторону груды прибрежных отелей. Сема стоял за штурвалом, а Пинчук неодобрительно почему-то на меня посмотрев, начал раскладывать на корме что-то, напоминающее парашют. «Ребята, лично мне делают одолжение, ясно?» – негромко, доверительно сказал Вовчик. Я попытался робко возразить, что мол «не стоит, может…». «Глупости», – отрезал Вовчик: «Кутуху они с кормы сняли, но я их уговорил без катухи тебя поднять. Поднимут тебя на самый верх, ясно? И за пол цены!».

В наступившей тишине я сообразил, что надо платить, и достал кошелек: «Сколько?» Сема расслабился, а Пинчук стал веселее раскладывать парашют. Повеселел и Вовчик: «Ровно половина от обчной платы, верно ребята?» – Вовчик поглядел поочередно на ребят, которые согласно, но не смотря в мою сторону, закивали головами. «Сколько не жалко» –пискнул вдруг Сема, но Вовчик негромко кашлянул, и Сема сразу и согласно затих.

«Я не знаю сколько», – сказал я, держа открытый кошелек деньгами наружу. «Сорок «д», чтобы по-честному», – резюмировал Вовчик, вытащил две двадцатки, и деньги немедленно куда-то исчезли. «Вы, ребята, меня ссадите, у меня дела, а моего друга, чтобы не обижали, ясно?». «Эх, прокачу» – вдруг грудным басом скзал Пинчук. Мы довезли Вовчика до пристани, и он исчез, почему-то захватив мои деньги с собой, сказав напоследок, что завидует мне хорошей, белой завистью.

Сема развернул катер, и мы стали удаляться от берега. «Значит счас мы тебя поставим на платформу и сдернем», – сказал Пинчук. Тут я заметил, что мы плывем в сторону стоящей посреди залива метрах в двухстах от берега квадратной деревянной платформы.

«Конечно, когда катуха на корме, оно вроде сподручнее, но это только кажется», – продолжил Пинчук. Я посмотрел на Сему. Семино огромное тело было повернуто по курсу корабля, а невероятной величины белые пухлые руки сжимали штурвал. «Катуху мы сняли», – сказал после небольшой паузы Пинчук: «Сняли потому как она вообще не нужна. Мешает она даже, понял?». Я согласно кивнул головой. Рядом с нами разгонялся белый с голубым катер. На корме его, позади огромной катушки, на которой был намотан нейлоновый сверкающий чистотой и белизной канат, на специальной подставке, огражденной перилами, стояла молоденькая рыжеватая и удивительно хорошо сложенная девушка. Когда катер набрал скорость, за спиной у девушки раскрылся огромный белоснежный парашют, моментально надувшись, потянул назад и вверх люльку, в которой, как оказалось, сидела девушка, и к которой парашют был привязан.

Стоящий у катушки человек в белой форме что-то сказал девушке и потянул за рычаг. Люлька с девушкой приподнялась, трос начал раскручиваться, и парашют стал медленно подниматься все выше и выше над катером. Оказавшись над нами, девушка посмотрела в нашу сторону, увидела, что я слежу за ней, и дружелюбно помахала мне рукой. Блузка на груди у рыжей натянулась, подчеркнув ее замечательные формы. «Нет, это не страшно» – решил я, и захотел туда, наверх, к рыжей: «Главное, чтобы не очень высоко и не очень долго».

Мы пришвартовались к платформе, оказавшейся внушительным сооружением, десять на двадцать метров. Пинчук взвалил полусобранный парашют на Сему, и вскоре они разложили его рядом с катером, а еще через пару минут, на меня одели лямки и обвязали со всех сторон веревками. Ни в какую люльку меня не сажали. Сема вернулся на катер, который как перед прыжком стал издавать угрожающие хрипящие звуки.

«Мы на плавающем средстве…» – расхаживая по платформе, инструктировал меня Пинчук (в отсутствии Вовчика он явно чувствовал себя главным авторитетом): «…пойдем вон в ту сторону, вдоль борта платформы. Как только трос потянется, ты беги по движению, а когда добежишь до конца платформы, прыгай!» – «Куда?» – спросил я: «В воду?»

Пинчук прищурился и немного презрительно глянул на меня: «Когда будешь в прыжке, трос будет натянут, и мы тебя на лету подхватим». Он еще раз зачем-то поправил на мне лямки, спрыгнул с платформы на «плавающее средство» и поднял правую руку вверх, ладонью вперед. Я где-то видел этот жест – кажется в аэропортах, кажется, именно так диспетчеры давали пилотам разрешение на взлет. Я поглядел на грязный, промасленный и обветшалый канат, бухтой лежащий на корме катера, на веревки, которыми меня зачем-то обмотали Сема и Пинчук, и мне стало страшно.

«Беги», – крикнул Пинчук срывающимся голосом. Катер рванул с места, и я побежал. Не знаю, что именно произошло – возможно Пинчук и Сема о чем-то не договорились, но катер вместо того, чтобы поехать вдоль платформы, почему-то круто повернул и поехал от нее. Когда же я добежал до края платформы, закрыл глаза и прыгнул… считая, что меня сейчас подхватит, медленно и плавно поднимет в воздух, и я взлечу. Я даже успел представить как мы с ней рыжей парим в вышине совсем-совсем рядом, чуть улыбаясь друг другу, глядя друг другу в глаза, …. и упал в воду.

До того, как я успел сообразить, что произошло, канат натянулся, и меня потянуло за катером. Я открыл глаза – между мной и бьющим через край жарким эйлатским солнцем был слой в сорок-пятьдесят сантиметров воды. Воздух был близко, но совершенно недосягаем. Меня, спеленутого по рукам и ногам веревками, тащило вперед ногами за катером. Ни разогнуться, ни подать сигнала, ни крикнуть, ни отвязать запутавшийся и зацепившийся мне за ноги канат я не мог.

Я помню, как, двигаясь как торпеда под водой родного эйлатского залива, я подумал тогда, причем почти без паники, довольно спокойно «Это конец». Я отчетливо понимал, что у Семы и Пинчука, есть много дел, значительно более важных, чем оглянуться назад и посмотреть, лечу я за ними на парашюте, или нет. Я понимал, что когда-нибудь они оглянутся и даже, наверное, расстроятся, что я утонул, но почему-то был уверен, что расстроятся они ненадолго.

Неожиданно канат ослаб, и я выплыл. Выплыл я слава Богу, лицом вверх, и пока меня (опять ногами вперед) не втащили на катер, качался связанный по рукам и ногам как бревно.

Припоминаю, что я не был совсем в себе. Иначе как бы я дал себя уговорить бежать и прыгать снова. Смутно припоминаю, что Пинчук и Сема очень нервничали, что я могу потребовать свои деньги обратно, и что я пытался их убедить, что мне никаких денег от них не надо, и что они уже отработали на «полную катушку». Упоминание о катушке им не понравилось . Уговоры не помогли, и быстро сломав мое сопротивление, меня заново спеленали, поставили на платформу, рыкнули мотором и сиплый голос Пинчука крикнул: «Беги!»

Я побежал. У края платформы, перед самым прыжком я почему-то занервничал, и притормозил. В этот момент меня невероятно сильным рывком сдернуло с помоста, парашют слегка раскрылся, и меня понесло за катером , головой вперед, в метре над (но в этот раз над!) водой, лицом вниз. Полураскрытый парашют летел позади меня, зацепившись одним из своих стропил за мою левую ногу.

Так я летел некоторое время, и смотрел на убегающие из под меня волны. Потом парашют полностью раскрылся, стал забирать ввысь. Звуки исчезали, я медленно ввинчивался в небо. Правда в отличии от других отдыхающих, я снова начал двигаться ногами вперед. А так как «вперед» означало в этом случае так же и «вверх», то иными словами я висел под парашютом как гигантская летучая мышь, вниз головой.

«Пинчук!» – слабо закричал я. То ли от моего крика, то ли еще от каких природных явлений, но парашют стал подниматься быстрее. Возможно почувствовав мой крик Пинчук оглянулся, мельком посмотрел на меня, и отвернулся к Семе, с которым они о чем-то жарко спорили. Больше ни тот ни другой в мою сторону не смотрели.

Сначала я поднялся на высоту трехэтажного дома, потом на высоту семиэтажного. По дороге я медленно обошел рыжую, которая несколько растерянными глазами проследила как я попирая ногами законы физики, проплыл мимо нее в сторону солнца.

Семин катер превратился в маленькую, еле различимую точку. Потом точкой стала платформа, с которой я стартовал. Потом в малую точку превратилась рыжая. «Я больше ее не хочу» – вяло и апатично подумал я. Мимо пролетела стая птиц. «На юг, наверное» – само собой сложилось у меня в голове.

Где-то был катер, где-то были гордые отели Эйлатского побережья, веселились отдыхающие, била ключом жизнь. Наверху, вися головой вниз, привязанный за одну ногу к огромному парашюту я начал понимать насколько все земное бренно. Я думал об этом следующие пять или десять минут. К голове приливало все больше крови. И тут я понял, что я нарушаю воздушную границу Саудовской Аравии.

Я понял это по движению на берегу, над которым я парил, привязанный на невероятной длинны грязный канат к подозрительному катеру без опознавательных знаков.

Это был не наш еврейский берег. Наш берег был далеко. И наши солдаты были далеко. А прямо надо мной не наши солдаты снимали ружья с плеч и поднимали их дулами в мою сторону. Тогда я заорал по-настоящему. Я еще не понял, что меня оттуда никогда и никто не услышит. За исключением Бога, конечно. Может быть еще улетающие на юг птицы.

Двое из стоящих на берегу маленьких солдат направили свои маленькие ружья прямо на меня и явно прицелились. Один маленький человечек бегал между ними, а другие маленькие, вскоре уже все, стояли, вскинув свои маленькие ружья вверх, ловя меня на мушку. Я продолжал висеть. Меня начало тошнить. Ветром меня относило все ближе и ближе к берегу. С ревом подо мной пронеслись два израильских боевых самолета. Возможно мне показалось, но я уверен, что видел остолбеневшие от удивления глаза одного из летчиков.

С самолетами солдаты решили не связываться, и ушли, так и не попав в меня. Вся кровь перетекла мне в голову. Я подумал, что если выживу, если переживу этот кошмар, то уйду жить в тибетский монастырь и стану монахом. Затем берег стал удаляться, катер медленно приближаться. По дороге вниз я пролетел мимо совсем других людей, не тех, кто висел в поднебесье, когда я поднимался.

Держали меня наверху «по блату» вместо полагающихся десяти минут, около часу. Сема, оказавшийся похоронным музыкантом, сказал мне, что они испытывали угрызения совести, так как отчасти были виноваты в неудачном первом старте, и поэтому решили дать мне подольше насладиться поднебесным покоем. Он намекнул, что если мне понравилось, то у меня есть способ дать им с Пинчуком понять, что я им благодарен.

Но так как все мои деньги, вместе с кучей других лежавших у меня по карманам вещей сначала намокли, а потом выпали во время моего часового висения вниз головой, то я сделал вид, что ничего не понял.

Рыжая, которую я вскоре нашел на пляже, оказалась жутко смешливой, веселой и компанейской израильтянкой из киббуца Дафна. «Никогда, ничего не было в моей жизни более странного» –, сказала она мне, когда вспомнила, где она меня видела: – «чем ты, медленно выплывший ниоткуда, и также медленно и печально, вверх ногами, проплывший мимо и вверх!». Она засмеялась: «Я сохраню воспоминания о тебе до конца жизни! Я возможно, буду о тебе рассказывать внукам!».

Высунувшись из окна отеля, где меня временно (пока я ждал перевода денег из Тель Авива) приютила рыжая, я увидел огромную надпись «Катание на парашюте – 20 долларов!». Я немного расстроился, но потом подумал, что если бы меня катали как всех вверх головой, ногами вниз – то конечно двадцать! А ежели вверх ногами, да еще над Саудовской Аравией, так с меня еще и не добрали.

Потом я слышал, что Вовчик, Пинчук и Сема поссорились, деля мои сорок долларов, и даже, что один из них пытался ударить другого музыкальным инструментом. Но не знаю кто кого, и не знаю каким инструментом. Правда, совершенно уверен, что не попал, а инструмент испортил. Но мне до этого не было уже никакого дела.