Эмиграция у моих родителей проходила по-разному – мать, оправившись от изумления что язык, на котором говорят израильские аборигены не похож на идиш, ударила по учебникам и добавила к уже взятым в юности английскому и немецкому, элементарный иврит. Отец же, никогда ни на каком языке не говоривший, сказал что иврита ему не выучить и действительно не выучил. Газет на иврите он не читал, новостей по телевизору не понимал, общаться с коллегами не мог и от всего вместе захандрил. Будучи в прошлой (до-эмигрантской) жизни человеком активным, востребованным врачем, любимым учениками и обласканным начальством, он закрывался в маленькой комнате съемной квартиренки в Хайфе, где проходили первые месяцы родительской адаптации, и делал вид, что учит иврит, а на самом деле хандрил и депрессировал.

В это время мой младший брат сидел в киббутце, в молодежной языковой школе, а я, старший сын, пребывал в Тель-Авиве, где готовился атаковать театры Израиля своими, тогда еще не переведенными на иврит пьесами.

Страна казалась отцу провинциальной, люди ограниченными, правительство недоразвитым, молодежь обнаглевшей. Так прошел год. Как вдруг отцу пришла повестка с предложением явиться в военкомат для прохождения двух-недельной службы в рядах действующей армии Израиля. Мой папа, дай Бог ему здоровья на долгие годы, один раз, ну может быть два, прыгал с паращютом (во время Великой Отечественной войны) в тыл к немцам. Но рассказывал он об этом такое множество раз, что в голове у nего сложилось некое представление о себе, как во-первых о человеке много знающем о прыжках с паращютом, а во- вторых как об эксперте по крупно-масштабным военным операциям. Поэтому когда повестка была вытащена из почтового ящика и мама (главный семейный лингвист) зачла ее и высказала мнение, что это какая-то дурацкая ошибка, отец обиделся и заявил, что если его новой родине понадобились его знания и опыт, он готов их отдать «до последней капли крови».

Услышав про кровь, мать почему-то успокоилась, но тем не менее сказала, что позвонит в военкомат и сама во всем разберется. Папе было в это время около шестидесяти (возраст, в котором в армию в Израиле конечно никого не призывают), а кроме того у него не было части желудка, еще двух-трех не очень по его мнению важных органов, плюс у него ощущались некоторые последствия контузии, случившейся во-время все той же Великой Отечественной (а кому и Второй Мировой) войны.

Повестку мама отложила в сторону, потом о ней забыла из-за очевидной ее абсурдности, и вспомнила о ней только когда наступил День Призыва, когда папа исчез. Пропажа обнаружилась часов в десять утра, когда мама пошла выяснять, почему отец не болтается у нее на кухне под ногами, убеждая ее, что второй завтрак это и есть основное, что отличает человека от животного. В комнате, которую папа гордо именовал кабинетом, и в которой он должен был учить ивритские медицинское термины, его не было. Не обнаружив отца в кресле где он обычно сидел с совершенно бессмысленным видом, закинув голову вверх, мама сначала удивилась, но не успела забеспокоиться, так как вдруг вспомнила какой сегодня день. Моему младшему брату, который позвонил проверить как поживают родители, она сообщила что «старый дурак, твой отец, утащил повестку, сел в машину и поехал призываться».

Еще она добавила, что ждет дурака к обеду, т.к. во-первых он не найдет призывной пункт, во-вторых из-за полного незнания иврита, не сможет им объяснить что он от них хочет, а в третьих, когда они его там увидят, то поднимут на смех и отправят домой.

К обеду отец все еще не вернулся.

Он не вернулся ни когда склянки ударили три пополудни, ни к концу рабочего дня, ни когда темнота упала на Хайфу. В этот момент мама начала бить тревогу и подняла на ноги сначала нас с братом, затем практически всех друзей и знакомых, после чего на смеси идиша, русского, английского, немецкого и иврита она поставила несколько ультиматомов командованию Северного Военного Округа Израиля, на территории которого они проживали и где папа собрался призываться в армию.

Приблизительно в десять вечера поступило первое сообщение. Сержант на Хайфском призывном пункте вспомнил, что довольно рано утром в его казарме появился пожилой человек с повесткой в руках. Повестку эту он совал всем без разбора и при этом что-то бормотал. После небольшого, но перекрестного допроса сержант признал, что пожилой возможно говорил слова «Доктор Вайнштейн», при этом иногда ласково улыбался, указательным пальцем показывал себе на грудь и кивал головой. Сержант вспомнил, что сказал ему что врачи призываются обычно в Тель Авиве, но ехать в Тель Авив ему конечно не надо, так как налицо явная ошибка и что доктора никак не могли призвать в действующую армию из-за возраста.

Далее сержант ничего не помнит, так как у него была куча дел, а пожилой исчез, причем сержант находился в полной уверенности, что исчез он в сторону дома.

Стало ясно, что следы ведут в Тель Авив.

К полуночи пришло два сообщения. Первое от начальника караула призывного центра Тель-Хашомер в Тель-Авиве. Один из караульных оказывается позвонил ему и сказал что «какой-то дядька на своем драндулете загородил въезд в лагерь, образовал очередь и показывает призывную бумажку. Что делать?».

Узнав что «дядьке лет сто», начальник караула разрешил дядьку впустить, запарковать на любой свободной стоянке и разобраться что хочет. Но обращаться нежно «чтоб не окачурился».

Следующее сообщение было от офицера, днем дежурившего на пункте призыва врачей. Его нашли уже дома, с двумя орущими младенцами на руках. В перерывах на агуканье и увещевание близнецов утихомириться, капитан сообщил, что часа в два дня к нему прорвался пожилой и очень нервный человек, который что-то возбужденно говорил по-русски. Капитан уверен, что это был русский язык, так как узнал несколько слов, которые часто повторяют возбужденные русские. Слова эти капитан помнит и может повторить, но почти уверен что повторять их не надо, особенно если рядом присутствуют женщины или дети. Капитан рапортовал, что послушав некоторое время нервного дядьку, он затем указал ему на дверь, сказал нечто неупотрибимое в гражданской жизни на иврите, а затем добавил еще одно русское слово из трех букв, значение которого не знал, но при женщинах его тоже употреблять не собирался. После чего он дядьку этого больше не видел.

Сразу после поступления этих сообщений по приказу коменданта Тель Хашомэр по лагерю начали транслировать через громкоговоритель сообщения о пропавшем докторе лет шестидесяти, не говорящем на иврите. Любую информацию срочно передавать дежурному по части. И информация пошла лавиной.

Доктор Вайнштейн (всем уже стало ясно что это был именно он) вылетел из капитанского кабинета как пробка из шампанского. Общение с армейским начальством его успокоило. Прошло сорок лет, шла другая война, дело происходило в другой стране, а капитаны также орали на солдат и практически теми же словами, ну может с немного другим акцентом. «Солдат спит – служба идет» – сказал себе доктор, нашел себе удобное кресло в коридоре и заснул.

Проснулся он от чувства голода и тишины. Кроме еще одного спящего на небольшом диванчике молодого человека в форме офицера медслужбы, более никого в здании не было. Доктор немного забеспокоился, но вспомнил, что колеса истории крутятся невероятно медленно, снова подумал о том, что раз его позвали, то значит он кому-то оказался нужен, и предался размышлениям. Он уже много лет занимался отоларингологией, причем более научно-методической, чем практической частью. Представить себе, что кому-то в израильской арии понадобилось его отолорингологическая экспертиза, он не мог. Поразмышляв о своем опыте прыжков в тыл к немцам, он вскоре отказался и от мысли, что Израиль собирается нападать на объединенную Германию, вспомнив, что Германия является частью Северо-Атлантического блока и нападение на нее означает дефакто объявления войны также и Соединенным Штатам Америки. Мысль же о компьютерной ошибке он полностью отвергал, как не нравящуюся, а значит неверную.

Размышления отца были преравны проснувшимся коллегой, который некоторое время бессмысленно таращил глаза, пытаясь понять где он, затем приветливо помахал отцу рукой, что-то сказал на иврите, и не дождавшись ответа исчез. Я подозреваю, что этот молодой доктор, а вернее его исчезновение сыграло практически решающее значение в пересказываемой мной истории, в том что все, что произошло далее вообще произошло.

Спустя короткое время после исчезновения молодого человека из коридора, в нем появился некий старшина, или другой чин, принятый отцом за старшину. Чин пришел, вернее прибежал с улицы, явно запыхавшись и явно торопясь. При его появлении отец молодцевато встал, втянул живот, расправил плечи и произнес уже много раз сказанную им фразу. Он сказал: « Доктор Вайнштейн», и ткнул себя пальцем в грудь.

На этот раз его слова имели грондиозный успех. Старшина (будем все-таки называть его старшиной) остановился как пораженный громом и ошалело уставился на отца. На лице его прочиталось что-то вроде «не может этого быть!», или «с ума что ли начальство посходило, шуты гороховые!», но потом он вспомнил, что он не в школе, где он преподавал математику в старших классах, а на двухнедельных сборах в армии и что в армии старшины не думать должны, а выполнять приказы. В этот момент отец щелкнул каблуками и протянул старшине бумажку, на которой черным по белому было написано «доктор Вайнштейн», и стояла большая печать почему-то Хайфского призывного пункта.

«Не рассуждать, а выполнять!» – опять пронеслось в голове у старшины и он махнул отцу следовать за собой. За ближайший час папу одели, обули, накормили (все на бегу) и уже в районе десяти вечера, как раз когда мы (семья) получили первое известие из Хайфского военкомата, посадили на джип и отвезли до транспортного самолета, где вместе с молчаливой группой израильских коммандос подняли в воздух и увезли в неизвестном направлении, предварительно проверив карманы и отобрав зажигалку, сигареты и часы со светящимся циферблатом.

В районе четырех часов утра у меня дома раздался телефонный звонок. Звонящий представился: «Вас беспокоит генерал….» – и далее последовало имя, которое в Израиле знали даже школьники младших классов. «Я говорю со старшим сыном доктора Вайнштейна?» . С меня слетели остатки сонливости: «Да». «Мы обнаружили местоположение вашего отца» – «Я выезжаю» – «К сожалению вы не сможете туда доехать» – « Почему?» – «Дело в том, что ваш отец находится ….. технически находится….. за границей» – «Технически за границей? Это как? То есть что с ним?».

«Не беспокойтесь, с ним все в порядке» – сказал генерал: «То есть мы думаем, что он в порядке…. Он был в полном порядке, пока там, где он был на тот момент не выключили радио…. Вы понимаете, что в такого рода ситуациях необходимо соблюдать радио-молчание».

«В какого рода ситуациях? Где мой отец?».

«Ваш отец героически…»

«Генерал» – сказал я: «Заткните свою осторожную вежливость и политическую корректность… ну хотя бы себе под погоны. Говорите прямым текстом, где он?».

Генерал помолчал немного, а потом сказал: «Ваш отец лежит в засаде… в Ливане… со спецотрядом». Генерал опять тяжело вздохнул: «Мы узнали о готовящемся теракте и забросили в Ливан отделение коммандос с врачем и санитаром – на перехват. И убей меня Бог, я не понимаю, как ваш отец мог там оказаться, но он там».

Террористы в этот день не появились. Правда через четыре дня на одном из перевалов на Голанах их все-таки перехватили, в перестрелке убили троих, а четвертого взяли в плен и он немедленно сдал еще два десятка тех, кто помогал ему и его корешам с экипировкой, планированием и передвижением к границе. Но папа в это время уже был дома и невозмутимо рассказывал соседям, знакомым и домочадцам (нам домочадцам по-многу раз) что «недавно летал в Ливан ловить террористов» и что «появились кое-какие идеи по одному сверхсекретному поводу, но не спрашивайте, все настолько секретно, что ничего об этом говорить не могу», а когда его не спрашивали, то обижался.

Примерно через пару месяцев к рассказам добавилась туманное «когда на землю Ливана лилась наша кровь», и «Мы тут с генералом Н обсуждали одну фортификационную идейку». А еще через месяц я заметил, что отец начал включать телевизионные новости и тревожно вслушиваться в хриплые голоса израильских дикторов. На его столе стала появляться газета на иврите, которую он не читал, но рассматривал фотографии, и иногда хмурился, а иногда шевелил губами.

А недавно, когда мы с братом приезжали навестить родителей, я услышал как он у себя в кабинете начал что-то насвистывать, а потом даже что-то тихонько запел. Больше всего это было похоже на марш, но могло быть и незнакомым нам вальсом.

И уже совсем-совсем недавно отцу пришла медаль за участие в успешной операции по поимке и обезвреживанию опасной террористической группы мусульманских фанатиков. Медаль эту папа приколол к пиджаку, где уже висели два десятка других орденов и медалей, к пиджаку, который никогда не одевался, но всегда чистился, гладился и вынимался по празникам. Раньше я иронически к нему (к пиджаку) относился. Теперь нет. Теперь я сам иногда прошу папу его достать, трогаю рукой его награды, иногда дышу на них и протираю, и прошу его рассказать мне связанные с ними истории.