Каждая семья решает, как отвечать
на наивный детский вопрос
„Откуда берутся дети?” по-своему.

Помню себя летом перед поступлением в первый класс. Мой лучший друг завел меня за дом, к помойке, и потом, оглядываясь, поделился со мной информацией, полученной от двух девочек, учениц четвертого класса! Именно там, тогда я впервые в жизни узнал, чем занимаются по ночам взрослые люди. (Рассказ этот был так же близок к правде, как был бы близок к правде отчет следопыта племени пигмеев о работе атомной электростанции).

После того как мой друг закончил, мы некоторое время постояли молча. Потом я тихонечко спросил: „И это делают все?” Друг тронул меня за рукав и срывающимся от волнения, но в то же время твердым голосом сказал: „Твои родители и мои – конечно нет, а все остальные – точно да!”.

В одно прекрасное солнечное утро в спальню моих близких друзей (когда они занимались тем, что принято называть любовью) зашел их шестилетний сын и некоторое время (неизвестно, как долго) находился в комнате незамеченным. Затем, протирая заспанные глаза, он печально спросил: „Мам, а мам, тебе весело?”.

„Весело”, – хрипло сказала мама, у которой от неожиданности сел голос, и они (мать и сын) некоторое время в упор смотрели друг на друга. „Тогда я пойду спать”, – сказал сын, повернулся и сладко заснул через минуту в своей кроватке.

В нашей семье мы решили открыто говорить с детьми на любые темы. Но в теории все звучало проще, чем на практике, и поэтому когда старшая дочь в возрасте четырнадцати лет сказала, что интересуется предметом под названием секс, жена под предлогом, что „многое забыла”, посоветовала ей пойти и купить какую-нибудь книгу. После того как книга была куплена, проштудирована и поставлена как пройденный этап на полку, мы с женой несколько ночей подряд тихонечко брали и читали эту кошмарную книгу, а затем перед тем как дети проснутся, ставили ее на место.

Несмотря на прочтение книги, дети наши все же не оставляли идеи научиться чему-то и у нас, и жена однажды подслушала (и с ужасом передала мне), что они планируют залезть в шкаф в нашей спальне и посмотреть, как „это происходит в жизни”.

В возрасте восьми лет с нашей младшей дочерью произошел следующий эпизод. В одно прекрасное воскресное утро жена и старшая дочь ушли за покупками, а я лежал в постели и думал, будить ли мне младшую, чтобы начать приучать ее к тяжелой женской доле – делать отцу завтрак, или еще чуть-чуть понежиться под одеялом.

Победила лень, и я решил посмотреть одну из взятых накануне вечером в прокате видеокассет. На коробке были нарисованы инопланетяне, светящийся хвост кометы и мужчина со старинным мечом в руке. Но когда на экране телевизора появилось изображение, я понял, что в пункте проката перепутали, и мне вместо научной фантастики попалась кассета с порнографическим фильмом. Некоторое время я с долей здорового скептицизма (но и не без интереса) смотрел на неимоверных размеров мужские гениталии и на стонущих от наслаждения девиц, как вдруг понял, что нахожусь в комнате не один. У дверей стояла и сонно щурилась на происходящее наша младшая дочь. Посмотрев некоторое время на экран, она горестно вздохнула, протянула: „А я думала, мультики показывают” и поплелась из комнаты, шаркая ногами.

„Не шаркай ногами, – сказал я ей вслед, – и почисть зубы!” – „Ну, па-а-а, – сонно захныкала она, – я не хочу вставать… ну еще пять минуточек…”

Двумя неделями позже, вечером, у нас дома раздался телефонный звонок. Подняв трубку и послушав, что говорят, дочь с криком „Мама, мама, скорее! Там секса хотят!” возбужденно ворвалась на кухню, где мама готовила ужин. Оказалось, что хотят послать факс на недавно поставленный нами дома аппарат.

Любимой шуткой обеих дочерей было сказать мне за ужином, при этом блестя глазами и хихикая, что „маме звонил массажист” или что „опять приходил тот мужчина”. Их, очевидно, преследовало воспоминание о маме, лежащей на массажном столе, почти голой, с нависшим над ней мужчиной. „Мама” и „секс” в их головах были далекие друг от друга, практически несовместимые понятия. Мама – это мама, то есть бесполое существо, давно пережившее „этот возраст”. И вообще мамы сексом не занимаются. Об этом даже подумать было смешно. Именно об этом мой рассказ.

Место действия – Америка. Год – тысяча девятьсот девяносто шестой. Младшей дочери – двенадцать, почти тринадцать. Она выросла в высоченную (для ее возраста) блондинку с высокой, отчетливой уже грудью и неприкрытым интересом к противоположному полу. Однажды на работе у меня раздался звонок, и голос дочери, еле слышный в шуме перемены и школьного звонка, произнес: „Мне нужно бежать срочно в класс, так что ты мне только скажи, без шуточек твоих обычных, когда целуешься по-французски, язык надо глубоко засовывать?..”.

Возвращаюсь же к нашей основной истории… Жена моя вернулась после трехдневного пребывания в Европе и, бросив сумку на диван, громко и радостно сообщила: „Знаете, с кем я три дня назад провела ночь?!”. Дочери тут же начали гадать, и удивлялись, что я не принял участия в этой веселой игре-угадайке. Оказалось, что жена ехала из Москвы в Санкт-Петербург в одном купе с известным актером. Когда двумя неделями позже жена заявила, что ее подташнивает, и потребовала соленых огурцов, я вместо огурцов купил и положил на обеденный стол тест на беременность. Жена говорила одновременно по двум телефонам, так что я молча помахал коробочкой с тестом перед ее глазами и ушел в спальню читать газету.

Прошло примерно полчаса, и в спальне появилась наша младшая (старшая к этому времени уже съехала к жениху, приучая его к будущей совместной жизни). Немного повозившись у двери, дочь шумно потянула носом воздух, а потом многозначительно произнесла: „Па-а-а, что это там, на столе?”.

Я читал газету и не сообразил поначалу, в чем вопрос: „Не знаю, – ответил я. – А что там?”. – „Ззнаешь”, – сказала она загадочно. Затем, помолчав, большими круглыми глазами смотря на меня, постаралась оценить степень моей информированности, и далее сказала: „Ну, тест на беременность – это кому?”.

Я тоже помолчал, обдумывая ответ. „Совершенно точно – не мне, – сказал я наконец. – Не Василисе (жило у нас некое домашнее животное), а раз ты спрашиваешь, то и не тебе. Остается только мама”, – и я снова уткнулся в газету, считая вопрос исчерпанным.

„Мама! – в голосе у двенадцатилетней блондинки прозвучало неподдельное изумление. – Но ведь… ведь, чтобы забеременеть… надо… (она перевела дух) …чтоб был секс!”. – „Ну и что?” – осторожно ответил я, не опровергая, но и не подтверждая услышанное. Наследница стояла у двери, облокотившись на нее спиной и сложив руки на груди. На лице у нее появилась снисходительная улыбка. „Па-па! Для то-го, что-бы за-бе-ре-ме-неть, на-до, что-бы был секс!” – по слогам и иронически произнесла она. Потом снисходительно-покровительственное выражение на ее лице сменилось ошарашенным, и она спросила: „У вас что, был секс?!”.

Я не знал, смеяться мне или плакать. Дочь напряженно ждала. „Артиста помнишь, – наконец спросил я, – который с мамой в одном купе ехал? Так вот, от актеров иногда беременеют без секса. На то они и актеры”.

Дочь, взолнованная услышанным, бросилась в столовую, где жена говорила по одному телефону, но с несколькими абонентами сразу.

„Мама! – громко и отчетливо сказала дочка, так что все, с кем жена говорила, хорошо слышали каждое ее слово. – Ты что, беременная от актера, с которым ехала в поезде? – и она назвала фамилию, которую все, с кем жена в этот момент говорила по телефону, хорошо знали, – или…. или… (на лице ее и в голосе прозвучал неподдельный ужас)… У ВАС С ПАПОЙ БЬIЛ СЕКС!?…”.

„Не помню”, – пискнула жена, растерявшись, может быть, первый раз в жизни.

Вот и все. Так что теперь, когда при мне говорят, что дети стали другими в Америке, что телевидение ускоряет их развитие, я хмыкаю себе под нос. Какие они были предыдущие шестьдесят веков, такие и остались. Дети есть дети. И слава Богу!