На Тартаковского наезжали девять с половиной раз.
На нас только пять.
Друзья успокаивают, говорят, что все еще впереди.

 

Наезд первый

 

На вас уже наезжали? Сколько раз? А на нас наезжали пять раз. Я не хвастаюсь, я сейчас расскажу. Началось все с того, что некий наш дальний знакомый, я бы даже сказал дальний знакомый дальнего знакомого, явился по забытой уже мне причине в наш офис, где мы занимались оценкой российских патентов с точки зрения их коммерческого потенциала на рынках запада. Так вот, этот дальний знакомый поинтересовался, есть ли у нас «защита»? Мы (жена и я работаем вместе) ответили, что нет и он обрушился на нас, обвиняя в непредусмотрительности, попустительстве, преступном легкомыслии и разгильдяйстве. В конце своей эмоциональной речи он сказал, что у него есть друзья («сильные и бескорыстные ребята»), которые просто из благодарности к нему готовы будут, «если что» приехать и защищать нас от местных хулиганов, или залетных бандитов, которые обязательно раньше, или позже (но скорее, по его словам «раньше») к нам придут.

Не сговариваясь, мы оба – жена и я, испытали к приятелю нашего приятеля чувство глубокой благодарности, граничащей с обожанием и выпили по банке пива (тем самым, как бы закрепив изменение статуса нашего нового друга с дальнего знакомого на благодетеля).

Спустя два, или три дня благодетель неожиданно появился в нашем офисе, сопровождаемый двумя сильными и бескорыстными друганами бандитского вида. Оба были небольшого роста, в похожих на матросские бушлатах. Оба доброжелательно сверкали золотыми зубами. Деловито и по хозяйски они прошлись по двум комнатам нашего офиса, сопровождаемые удивленными взглядами наших сотрудников, средний возраст которых приближался к 68-и, а средний уровень образования зашкаливал за доктора наук. Затем все трое подсели к моему столу, крепко и по очереди пожали мне руку и разъяснили, что нам нужен охранник, оружие, решетки на все окна и двери, потайная дверь для «отхода», а главное – возможность в любой момент позвонить защитникам, если вдруг придут «жадные и злые хулиганы» и начнут требовать делиться с ними деньгами и другими материальными ценностями. «Нам то самим ничего от тебя не надо» – сказали славные ребята с золотыми зубами (один все время совал правую руку под бушлат и то ли чесался, то ли показывал, что у него там пистолет: «Мы это вот, ради него делаем» – сказал один из них, и ткнул пальцем в сторону благодетеля. Благодетель застенчиво улыбнулся и потупился.

Новые мои друзья и благодетель ушли, оставив на столе бумажку с номером телефона, по которому мы должны были звонить в случае «недружественного наезда». В комнате остался устойчивый запах пота, не дававший нам в течении длительного времени забыть об их визите. Именно этот запах заставил нас всерьез отнестись к высказанным предупреждениям. Мы обзвонили несколько наших знакомых, тоже начавших собственные бизнесы и осторожно выспросили их о необходимости защитных мер. Судя по услышанному, мы были единственными, кто еще не был «под кем-то». Мы узнали, что совершенно сошли с ума и не думаем о себе, живем не как все, опять оригинальничаем, но на этот раз нам это даром не пройдет. Мы услышали это и многое другое, укрепившее наше убеждение, что необходимо принимать меры, причем не откладывая.

Трезво оценив свое финансовое положение, мы поняли, что не можем поставить решетки ни на окна, ни на двери, и приняли решение нанять охрану. Ею стал наш сосед по лестничной клетке – пенсионер, который сказал, что ему все равно, где читать газеты, а в «обчестве еще и веселей».

А через неделю пришла беда. Выпал мокрый снег, охранник шмыгая носом зашел к нам в комнату. И так как я говорил по телефону, то вызвал жену говорить с «какими-то типами». Типов было трое, все в спортивных костюмах с модными лампасами на штанах, и с выражением на лицах, напоминающим спускаемые по лесосплаву бревна.

Теперь я должен кое-что объяснить: моя жена наполовину грузинка. И обычно не-грузинская ее часть держит грузинскую под контролем. Но иногда, под давлением чрезвычайных обстоятельств, стресса, резкой перемены погоды, или других обстоятельств, грузинская половина высвобождается. Тогда держись. Особенно резко грузинская часть берет верх, когда кто-то разносит талый снег по вверенному моей жене помещению. Еще она не любит, когда мне, ее мужу, или ее детям угрожают. Неосторожно наехавшая на нас братва этого конечно не знала.

Когда я услышал леденящий душу вопль, телефонная трубка сама собой выпала у меня из рук и я в два прыжка оказался в прихожей. На полу спиной к стене и зажав руками хлещущую из левой щеки кровь сидел один из нападавших. На втором, похоже, что главаре вцепившись ногтями в глаза и страшно крича висела моя жена. Пенсионер-охранник и третий член группировки в безуспешной попытке выскочить на улицу рвали на себя открывавшуюся наружу дверь.

Обхватив жену обеими руками я с трудом оттащил ее от временно ослепшего главаря и прокричал: «Уходите, меня хватит минуты на две. Больше не удержу». Жена еще рвалась у меня из рук, когда тройка вылетела на улицу. Последнее, что мы услышали, это что завтра в пять они собирались вернуться с подкреплением.

Я убрал в шкаф сломанную палку от швабры, в конец которой по непонятным причинам был вбит огромный и теперь окровавленный гвоздь, и пошел звонить по оставленному нам неделю назад телефону. К телефону быстро подошли, будто знали, что я позвоню, деловито расспросили о наезде и даже вроде бы предугадали, что завтра к пяти надо приехать.: «Это их обычная практика. Проверяют, каких бойцов вы сможете выставить. Ясно?»

Жену отпаивали какими-то сильно пахнувшими средствами, охранник сбежал домой, как был, в тапочках и без пальто, член-корреспондент ядерно-химических наук стоя на коленях оттирала со стены бандитскую кровь. Мне не все и не совсем понятно было в нашем коротком телефонном разговоре: «Будем ровно в пять. Ситуация под контролем» – сказала трубка и прозвучал сигнал отбоя.

Назавтра в пять мы прильнули к окнам и наблюдали за развернувшимися перед входом в наше здание событиями. Почти одновременно приехали две автомашины. Из каждой вышли по трое молодых людей. Они встретились на середине, обменялись крепкими мужскими рукопожатиями. Затем все разом закурили, и так куря, они некоторое время о чем-то беседовали. Затем чужие сели в свою машину и уехали, а «наши» направились к нам в офис.

«Мы заходить не будем» – сказал тот наш, который похоже умел связывать слова в предложения: «Баба твоя слякоти не любит («откуда он узнал»? – пронеслось у меня в голове). Эти больше не наедут. Отбили мы их. Но за других не ручаемся. Ну звоните если что еще». Я начал рассыпаться в благодарностях, приглашать выпить кофе, но мне трижды крепко по-мужски пожали руку, один раз похлопали по плечу и уехали: «У нас большая стрелка собирается. Стенка на стенку стволов на пятьдесят. Нам тут чаи распивать времени нет».

История эта стала естественно доминирующей в нашей жизни, и в течении двух недель после описанных событий пересказывалась не менее сотни раз. Мы рассказывали ее без устали, и вопрос, который задавался нам практически каждым слушателем был «С вас ничего не потребовали? Невероятно! Робин Гуды? Филантропы с золотыми зубами? Так не бывает!»

Они были правы. Через две недели праздничного возбуждения на пороге офиса возник наш благодетель и сообщил, что один из наших защитников ранен и все его друзья и благожелатели собирают ему материальную помощь. Так как моей грузинской жены рядом не было, а я вообще ничего не делаю без ее благословения (да, я под каблуком, а вы не под каблуком?), то я попросил тайм аут. Возможно мне показалось, но в голосе благодетеля послышались металлические нотки, и он сказал, что никак от меня такой черной неблагодарности не ожидал, и что он передаст мой отказ своим друганам, и подозревает, что это их тоже сильно-сильно обидит (он даже был почти уверен, что завтра, или послезавтра ко мне заедут обиженные ребятки, чтобы выяснить, не передумал ли я).

Минут через пять из гастронома вернулась посланная туда за сыром член-корреспондент и рассказала, что видела нашего благодетеля ненаглядного, который сел в машину, ожидавшую его за углом, водителем которой был человек с огромным пластырем во всю левую щеку.

Я ничего не сказал жене, а назавтра отпустил ее и сотрудников пораньше, сославшись на необходимость проверить отчетность, идущую в налоговую. Под вечер в кабинет вошли двое в коротких бушлатах, совершили ритуал пожатия рук и без долгих потребовали за дальнейшую «защиту от неприятностей» три тысячи долларов ежемесячно.

Я вежливо выслушал их до конца, а затем произнес продуманную раз двести за последние сутки речь. Я сказал, что благодарен им за приезд и разборку, но что никогда бы не вызвал их, если бы они не сказали, что обязаны «благодетелю» и делают это для него. Что никогда не вступаю в сделки, если не знаю правил, и не знаю сколько мне это будет стоить. Что прошу их связаться с наезжавшими и сообщить им, что «поле свободно», а я уж сам с ними разберусь.

Далее я сказал, что платить им не буду, и что это принципиальная позиция. Деда моего, по матери, объяснил я , Комитет Государственной Безопасности пытался сделать осведомителем. Дед трусил, конечно, получил подряд три инфаркта и даже к неудовольствию гебешников умер во время последнего в Большом Доме на Литейном (в городе, в те времена, называвшемся Ленинградом) но стучать не стал. Отец мой чуть не был расстрелян в сорок четвертом, когда будучи комсоргом в полку парашютистов отказался подписать донос на товарищей. Сам я правда в подобных ситуациях еще не бывал, но служил некоторое время в Израильской армии, являюсь ее офицером запаса, и честь мундира не позволяет мне лечь ни под них, ни под других шальных и лихих ребят.

В ответ на ряд последовавших угроз я вынул из ящика заготовленный заранее молоток, положил перед собой на стол и предупредил, что в случае нападения надеюсь успеть проломить одному из них череп. А вот кому из них пока не решил. Кроме того я сообщил, что письмо в милицию с их телефоном, именами, номером автомашины и описанием их личностей, готово, и будет туда доставлено, если кто-то (не они даже) окажутся вблизи любого члена моей семьи, либо работника офиса. После этого я совершенно неожиданно для себя , очевидно от нервов, со всей силы ударил молотком по телефону, да так, что осколки брызнули фонтаном в разные стороны.

Расстались мы без рукопожатий, но довольно мирно. Уходя, они шли боком, ни разу до самой двери не повернувшись ко мне спиной. Возможно из-за того, что провожал я их с молотком в руке, возможно помятуя кровавую историю с моей женой, а возможно просто из вежливости, не знаю. Во время разговора я вспотел так, что стал пахнуть, как раздевалка женской команды регби. Больше я их не видел. Это был наш первый наезд.

 

Наезд второй.

 

Мы расширились, переехали в новое помещение, завели не одного, а четырех сменных старичков-охранников, секретаршу и телефонную систему с невероятным количеством кнопок. Охранникам было дано строгое задание спрашивать кто и куда идет, но так как дверь моего кабинета выходила в коридор, то посетители зачастую прорывались без доклада и уведомления.

Поэтому я не удивился, когда в кабинет вошли двое молодых людей, довольно неряшливо одетых. Удивило то, что войдя они быстро закрыли дверь на защелку. За секунду до того, как дверь закрылась я успел разглядеть спину третьего, оставшегося на вахте в коридоре.

Я откинулся на спинку кресла и попытался расслабиться, не меняя безмятежно спокойного выражения лица. Зашедшие придвинули к моему столу стулья и без спроса уселись. «Слушаю вас» – сказал я.

«Делиться надо» – произнес один из визитеров: «Ты бля в нашем районе, так что братве отстегивать нужно. Иначе знаешь, чего будет?!»

«Мелкое хулиганье» – подумал я, а вслух сказал «Чего?». Второй пришедший открыл рот, из которого сразу и на далекое расстояние завоняло неправильно работающим желудком, и объяснил, потребляя много не-литературных слов, что лично он со мной сделает, если я «с братвой делиться не буду».

Я опять внимательно выслушал все, что говорилось, потом протянул руку к новенькому, блестящему кнопками телефону, более похожему на пульт управления космическим кораблем, нажал на кнопку «вызов секретаря» и после ответа сказал «Машенька, ты все записала»? – и чтобы не дать Маше испортить мой блеф каким-нибудь неосторожным восклицанием, добавил: «Пусть В.И. позвонит по контрольному телефону и сообщит, что у меня снова посетители, и все по тому же вопросу», – и отключился.

Стараясь не сбиться со спокойного, немного ироничного и сочувственного тона, я сказал: «Шваль, вы уже четвертые в этом месяце, кто приходит требовать денег и говорит, что мы в их районе. Моя « крыша» последних отвезла на реку и спустила под лед. Думаю, те, кто выжил, имеют пролонгированный бронхит. Если вас здесь еще будет когда они приедут (я не удержался и показал, что хорошо знаю книгу «Русский мат и его истоки»), я лично попрошу отрезать вам обоим яйца. И я совершенно уверен, что это будет сделано не за красивые мои глаза, а из уважения к деньгам, которые я именно за это плачу…» – остальную часть речи я договаривал уже в спину позорно отступающей братве. «И не за то я попрошу их отрезать вам яйца (я не уверен, что знаю, зачем я все это им говорил), что вы мелкое , гнусное хулиганье, а за то, что у вас изо ртов и из под подмышек воняет, и значит к приличным людям в кабинеты вы не помывшись заходить не должны!». Это я уже кричал в коридоре, причем во всю силу своих легких, вызвав среди сотрудников фирмы изрядный переполох.

Потом со мной была небольшая истерика. Я представил себе, что бы было, если бы вонючки на провокацию не поддались, а остались в моем кабинете дожидаться приезда моей «крыши». Меня затрясло всерьез, когда Маша, после того, как все собрались у меня в кабинете обсуждать происходящее, сообщила, что решила, что я просто с ней шучу. Никаких действий, или выяснений по поводу моего странного немного звонка она предпринимать не собиралась. Охранник же сказал, что видел, что ко мне зашли двое, а третий ждал их у двери, но не думал, что что-то не в порядке. На нем то я и сорвался и орал так, что вскоре охрип.

 

Наезд третий

 

Как это произошло, мы до сих пор не можем понять, но как-то само собой, из внедренческой фирмы (торговля и лицензирование патентов, ноу хау и изобретений) мы превратились в фирму – импортер, а значит стали иметь дело с российской таможней. Если у вас есть хоть малейшая возможность не иметь с ней дела, не имейте! Это испытание сравнимо с голгофой и значительно более давящее на психику, чем проход между Сциллой и Харбидой (Я был женат дважды и знаю что говорю).

Однажды наш поставщик, выслав нам два контейнера пищевых продуктов с разницей в два дня, вложил партию из десяти огромных ящиков косметики во вторую отправку, а вписал в сопроводительные документы, что она находится в первой.

Принимая первый груз, представитель нашей фирмы проплатил на таможне около двадцати тысяч долларов пошлины за косметику, и только уже у нас в офисе, по приезде на склад обнаружил, что среди множества других присланных товаров косметики не оказалось. Пока мы обменивались факсами и выясняли в чем дело, пришла вторая партия, в которой никакой косметики не предполагалось, и поэтому декларации на косметику не оформлялось. Соответственно, когда груз на таможне был вскрыт и косметика обнаружилась, нашу фирму обвинили в контрабанде. Контрабанда была на сумму около ста тысяч долларов, значит в особо крупных размерах, и на мою жену, как на генерального директора (мы бросили монетку и жене достался титул, а мне место у окна) было открыто уголовное дело. По утверждению следователя, прикрепленного к делу, ей грозило от трех до пяти лет тюремного заключения.

Юный следователь был вежлив, конкретен и краток. Семь тысяч двести долларов завернутых в газету должны быть переданы ему немедленно, не познее, чем завтра, на пустыре позади таможни. Тогда дело закрывается. Если не будут переданы, дело раскручивается и становится «образцово-показательным». Решать нам, но послезавтра будет поздно, так как дело идет выше , уходит из его рук, (на этом месте следователь улыбнулся хорошей, доброй, белозубой мальчишеской улыбкой), и тогда остановить что-либо будет просто невозможно, либо значительно дороже. «Там» – сказал следователь по-крестьянски уважительно: «Берут намного – намного больше».

Назавтра я купил жене авиа-билет и отправил ее на временный отдых к друзьям в Беер-Шеву. Климат Израиля , даже с учетом иссушающих ветров Хамсин, дующих из пустыни, подходил ей больше, чем Магаданский. Я настолько был в этом уверен, что не стал даже уточнять у лечащего врача.

Жена улетела (она сопротивлялась, но недолго), и я бросился искать знакомства. После обзвона всех, кого я мог найти в записных книжках последних десяти лет, я вышел на хирурга из Склифасовского, у которого в отделении, ожидая операции, лежал директор следственной школы МВД.

Больной оказался полным генералом (хулиганом и бабником, по отзывам медсестер и санитарок), с естественным желанием сделать перед операцией что-нибудь приятное хирургу, который должен был его резать. Спустя три часа после первого контакта, ровно в 16:00, в палате генерала собрались два майора, полковник, подполковник и один человек в штатском, молчавший весь вечер. У штатского в бауле оказался неистощимый запас пшеничной водки, которую он обстоятельно разливал по граненым стаканам и следил, чтобы никто не остался обиженным. Обиженным никто не остался.

Я доложил обстановку. Под мой доклад выпили два раза, один за другим.. Пили гранеными стаканами, которые штатский достал, обойдя соседние палаты. Первый раз выпили молча, затем молча же посидели некоторое время, прислушиваясь то ли к моей эмоциональной речи, то ли к чему-то глубоко-внутреннему. Штатский снова наполнил граненые стаканы «под завязку». Один из майоров встал, оглядел присутствующих. Я замолчал.

«Я что хочу сказать» – сказал майор в наступившей тишине: «Я, когда первую выпью, становлюсь другим человеком. И этот другой человек тоже хочет выпить». Присутствующие молча некоторое время обдумывали сказанное, потом генерал крякнул, все взяли стаканы и задумчиво, как воду выпили.

По совету организовавшего встречу врача, я предупредил, что я «зашитый» и мне нельзя ни капли, иначе умру. Пить меня не заставляли, но после второй генерал вдруг сказал: «Расшейся. Не жизнь это».

Все по очереди вставали курить в форточку, стряхивая пепел в горшок с цветами. «Следователь то, в каком чине?» – спросил до того молчавший подполковник. «Лейтенант» – ответил я. Опять помолчали. «И сколько просит?»- продолжал подполковник. «Семь тысяч двести долларов».

«А почему семь двести?» – вмешался майор, но не тот, что произносил тост. «Не знаю» – сказал я: «Ни к стоимости груза, ни к пошлине, цифра эта вроде отношения не имеет» .«Жигули» – сказал тот майор, который стал другим человеком: «Лейтенант хочет купить Жигули. Ровно семь двести».

Штатский закончил разливать, аккуратно пряча пустые бутылки обратно в баул. Выпили. Опять никто не закусил, что начинало меня тревожить.«Семеныч» – обратился генерал к догадливому майору: «Надо помочь товарищу разобраться». «Ясно» – сказал майор. Он встал, пожал всем руки, пожелал генералу скорейшего выздоровления и исчез. «Мне с ним?» – спросил я у генерала. «Да уж он сам как-нибудь» – разъяснил мне подполковник: «Семеныч без мыла в любую жопу влезет».

Налили еще раз. Я поблагодарил, не очень понимая, что теперь будет происходить и что мне в этой связи надо делать. Мне предложили держать связь с майором «Семенычем», еще раз посетовали, что я зашит, и мы расстались.

В десять утра следующего за встречей дня я позвонил Семенычу на работу. «Все, нету на вас никакого дела» – сказал Семеныч: «Рассосалось». «Точно?» – спросил я растерявшись. Семеныч обиженно засопел, а затем сказал: «Точнее некуда».

«Я Вам очень благодарен» – сказал я: «Я бы хотел встретиться, чтобы обсудить чем обязан…» – «Не, не надо» – прервал меня Семеныч: «Генерал сказал сделать, я сделал. Ничего мне от Вас не надо». Признаться, такого оборота дела я никак не ожидал. «Но … Вы тратили свое время, ездили…» – «Слышь…» – сказал вдруг Семеныч: «Вообще-то не было никакого дела. То есть по началу было, но лейтенантишка сразу разобрался, что вместо первого контейнера ящики во второй вложили. Да там по весу груза ясно все было».

«Понял» – после некоторого раздумья сказал я. «Дело закрыли, но Жигули лейтенант все равно решил купить за мой счет, верно?»

«Ну как уж там все было, это один Бог знает. А вот Вы говорили, что в Америке бываете?» поменял тему майор: «В Голливуде, верно?». Я подтвердил, что бываю. «Слушай, будь другом! Ты ежели встретишь там эту, ну Стоун эту Шерон… Скажи, что есть мол один разведенный майор, в самом расцвете сил, который очень не прочь… Чем черт не шутит. Идет?».

На этом мы расстались и больше я ни о «деле о контрабанде в особо крупных размерах» ни о следователе, ни о майоре и генерале никогда не слышал. Но про обещание, если встречу Шарон Стоун сказать ей об одиноком майоре, помню. Правда пока не встретил.

 

 

НАЕЗД ЧЕТВЕРТЫЙ

 

Однажды утром нам позвонили из налоговой и предупредили, что идет проверка выплат муниципальных отчислений и чтобы мы немедленно подготовили все необходимые документы за два предыдущих года. Мы приготовили, и через пару часов в комнате смежной с бухгалтерией расположились двое молодых людей, к которым услужливые бухгалтерши перетащили несколько огромных кип документов и жбан кофе.

Вскоре после этого ко мне в кабинет зашла главбух и несколько взволнованно предупредила, что все ее коллеги в один голос утверждают, что проверка не уйдет, пока хоть что-нибудь не обнаружат. А если не обнаружит, то выдумают и заставят платить. Она процитировала одного из пришедших инспекторов, как якобы говорящего другому: «Кровь из носу, но накопаю». Кроме того, опять же по системе связи ОБС (Одна Бухгалтерша Сказала) она слышала, что инспекторам платят десять процентов от выявленных ими недоплат, а хорошо известно, что инспекторам налоговой всегда (и даже больше, чем другим людям) нужны деньги. Я спросил, есть ли у нас недоплаты, или нарушения. Главбух ответила, что насколько она знает, нет, но дело бухгалтерское темное. Я в свою очередь сказал, что раз у нас нет нарушений, то и бояться нам нечего, и на том мы расстались.

Подошло время обеда, и мы пригласили инспекторов к столу. Бог в этот день послал нам (через повара, которого мы наняли на фирму) суп с лапшей, салат и вареную куру. За столом разговор никак не завязывался, пока один из инспекторов, помоложе, вдруг не спросил меня: «Вот Вы за границей бываете. А сколько там налоговые инспектора получают?».

«Где именно?» – спросил я. Никакого сомнения, что шустрые работники городской налоговой престольного города Москвы знали абсолютно точно, до копейки, сколько получают их коллеги в других странах, у меня не было. «В Америке» «Ну в Америке тысячи две, две с половиной в месяц» – ответил я. «Долларов?» – спроси младший. Старший продолжал молча ковырять вилкой вареную куру, не поднимая глаз от тарелки. Я прикинул, в каких еще денежных единицах могут получать заработную плату инспектора налоговой США и подтвердил: «В долларах». Оба инспектора одновременно и театрально присвистнули.

«А что» – осторожно спросил я: «Разве в Московской налоговой плохие заработки? Я слышал, у Вас тоже прилично платят». Старший наконец-то оторвал взгляд от тарелки: «Вы че думаете» – сказал он удивленно: «Ежели-б платили хорошо, стали бы мы тут с Вами рассиживаться и вот это говно есть?». Инспектора закончили обед, аккуратно сложили вилки, вытерли губы, поблагодарили и пошли досматривать наши документы. Уже уходя, старший не смотря в мою сторону сказал: «А я слышал, они там по три тысячи в месяц получают» – и ушел. А я побежал к жене, чтобы вместе разобраться, как себя вести дальше. Никакие взятки давать я не собирался, но хотелось узнать, есть ли у нас в отчетности проблемы, а кроме тогно было любопытно, просят у нас три тысячи всего, или по три на инспектора.

Жена молча выслушала мой пересказ произошедших на кухне событий и уже не как жена, а как генеральный директор вверенного ей Акционерного общества «Закрытого типа» сказала, что все это ей очень не нравится, и что «такие вещи надо пресекать на корню». Я не успел выяснить, какие вещи надо пресекать и как именно, так как зазвонил телефон, и я погрузился в бурную дискуссию о возможностях доставки скоропортящихся товаров почтой.

Я признаюсь что каюсь, что не сделал того, что каждый нормальный муж грузинской жены должен делать, когда слышит, что она собирается что-то пресекать на корню. Спустя короткое время жена вышла из комнаты и осторожно прикрыла за собой дверь. Далее события развивались следующим образом: в кабинет не вошла, не вбежала, не вползла, а впала наш главный бухгалтер. Кофточка (до того всегда безукоризненно на ней сидевшая) была перекошена и расстегнута у ворота. Две, почти с корнем вырванные и висящие на живой нитке пуговицы, подтверждали, что их рвали не задумываясь о последствиях. Волосы, всегда уложенные в одну и ту же (очевидно модную в среде бухгалтеров) “гулю”, и всегда тщательно прилизанные, сейчас странно торчали в разные стороны. Впав, главбух захрипела, что-то внутри ее забулькало и прислонившись спиной к стенке, она начала аккуратно сползать по ней вниз. За ней вплыла моя олимпийски спокойная жена.

«Что… случилось?» – переводя взгляд с одной на другую спросил я. Главбух опять что-то прохрипела, одновременно скрюченным пальцем правой руки показывая на жену. «Что?!» – нервно крикнул я. «Не кричи» – сказала жена: «ничего особенного не произошло. Я просто поставила этих подонков из налоговой на место». Главбух снова, уже сидя на полу, издала звук, одновременно напомнивший рыдания и смех.

Через короткое время, проведя перекрестный допрос свидетелей я выяснил, что именно произошло. Выйдя из кабинета, жена проходя по коридору услышала, как старший инспектор говорил нашему главбуху, что «можно найти недоплаты, а можно и не найти», и что зависит это не от них, инспекторов налоговой, а исключительно от правильного поведения руководства нашей фирмы. Услышав это, жена зашла в комнату, широко открыла дверь и показав драматическим жестом руки на проем, что было сил закричала: «А ну, недоноски сраные, пошли отсюда вон! Да не забудьте оставить номер телефона и имя вашего начальства. Я поговорю с ним о «повышении вашей зарплаты до американской», взяточники паганые!». Остолбеневшие инспектора, не привыкшие к подобному обращению, поначалу не могли двинуться с места, а потом сообразив, что далее им нечего здесь делать, стали поспешно собирать вещи и старший инспектор прошипел: «Я тебя в порошок сотру!» «Сотрем!» – вторил ему младший: «Сейчас же и сотрем!».

Жена же по утверждению главбуха успокоилась, и довольно флегматично прервала его, сказав: «Ты еще здесь, недоносок?». На этом инспектора ретировались, еще раз пообещав закрыть фирму и посадить на несколько лет, как главного бухгалтера, так и генерального директора… Поняв размах несчастья, я бросился на улицу с одной только мыслью: остановить, умолить, броситься на колени, но не допустить кровавой мести… Я не успел – они уже уехали.

Два дня прошли в тревожном ожидании. Наконец главбуха по результатам проверки вызвали в налоговую, где ей торжественно было вручено письмо о недоплате «налога на добавленную стоимость» не сумму в один миллиард двести миллионов рублей (или в переводе на американский счет триста пятьдесят тысяч зеленых). Письмо было подкреплено устными много раз повторенными обещаниями стереть нашу фирму и лично мою жену в порошок.

Поначалу веселясь и хихикая, мы прочитали письмо, требующее уплаты в течении 4-х рабочих дней совершенно нереальной, фантастической суммы, а в случае неуплаты угрожающее закрытием всех счетов фирмы, описанием и арестом всех активов (а вместе с ними и руководства фирмы) по делу о сокрытии налогов и опять в «особо крупных размерах». Все написанное представлялось чем-то фантастическим и не имеющим к нам отношения. Но на письме стояла дата, подпись начальника отдела, штамп Московской городской налоговой, и через некоторое время нам стало не до шуток. На мой вопрос: «Они что, всерьез?» – наш Главбух опять начала пить чей-то валидол и биться головой о дверной косяк.

«Погодите» – сказал я пытаясь спасти дверь: «Этого не может быть просто потому, что этого не может быть. Это же чушь. И они это знают. Они просто пугают нас. Эта сумма не имеет к нам никакого отношения! Звоните в налоговую, заказывайте пропуска на себя и меня. Все будет хорошо».

Моя уверенность заразила всех присутствующих, и через полчаса мы с главбухом уже ехали в сторону московской городской налоговой инспекции. Светило солнце, радио играло марш, у дверей налоговой не стояли огнедышащие драконы, а выписывающая пропуска девушка даже улыбнулась отдавая мне мой паспорт. «Все будет хорошо!» – подумал я, и успокоился.

В кабинете сидел старший из посетивших нас инспекторов. Еще один незнакомый сидел спиной к нам за компьютером. «А где эта, у которой пасть широкая?» – недружелюбно спросил «наш» инспектор. Тут только я заметил, что он рыжий. Мы сели: «Я вместо нее» – сказал я , и мысль о том, что все будет хорошо, начала тихонечко отступать. «На кой хрен ты мне сдался?»- продолжал свой незамысловатый разговор рыжий. «Меня, бля, еще никто в жизни сукой не называл. («Врет» подумал я, называли).Я этой вашей, с широкой пастью которая, не прощу, бля буду! (И ведь будет, будет – снова пронеслось у меня в голове). Пусть она мне всю жопу своим шершавым вылижет, тогда я подумаю, может не на пять лет ее посажу, а на два».

Я обернулся на главбуха. Она сидела пунцовая, вцепившись в ручки кресла, замерев как Петр скульптуры Шемякина.

«Видите ли» – осторожно сказал я: «Совсем не потому, что эта, которая с широкой пастью, приходится мне женой, а просто потому, что давно и хорошо ее знаю, хочу заверить Вас, что лизать языком Вашу жопу она скорее всего не будет. Да я и не советую, чтобы ее зубы находились вблизи чего-бы то ни было, чтобы было Вам дорого. Я категорически предостерегаю против этого. Я впрочем думаю, что произошла ошибка и в общих интересах было бы ее исправить. Давайте подумаем вместе, как нам это, в высшей степени дурацкое недоразумение уладить по-дружески. (Я сделал ударение на слово «дружески»).

Второй, который сидел раньше спиной к нам и что-то печатал на компьютере, теперь обернулся и смотрел на меня совершенно рыбьими глазами: «Слышь, Толян (ага, подумал я, рыжего зовут Толей) гони ты этого разговорчивого», и он опять ни на секунду не смутившись присутствием нашего главного бухгалтера разъяснил куда он считает меня надо гнать. «Очевидно» – подумал я: «В Мoсковской налоговой бухгалтеров за женщин не считают».

Предугадав наше фиаско, жена уже висела на телефоне со знакомым аудитором, и скоро у нашего офиса остановился новенький Джип Чероки, и из него вылез аккуратно причесанный и одетый в костюм итальянского производства юрист с экономическим образованием и сопровождающая его блондинка с переносным компьютером.

«Нам нужно письмо из налоговой, Устав Вашей фирмы и два часа времени» – сказал юрист: «Все остальное, что может понадобиться есть у меня в компьютере». «Две бутылки минеральной воды и жевательную резинку без сахара» – попросила блондинка.

Через два с половиной часа нервного ожидания блондинка позвала нас в комнату. «У меня для Вас одно неприятное, а одно приятное известие» – сообщил нам юрист: «Безусловно неприятно то, что налоговая права, и Вам не миновать заплатить миллиард. Приятная же часть в том, что они не заметили еще двухсот миллионов». Юрист сложил компьютер, оставил на столе аккуратно выписанный счет на 500 долларов и они с блондинкой исчезли.

«Я не хочу садиться на пять лет» – сказала жена. «Это все какое-то наваждение, чушь, я сейчас проснусь и все пройдет». Она походила по комнате: «Есть средство» – сказала она. «Нет» сказал я быстро: «Грузинские средства мы уже попробовали». – «Не верю, что ни мы, ни бухгалтер, ни районная инспекция не заметила, что мы не проплатили таких огромных сумм. Здесь что-то не так. Что-то здесь не так!».

«Еще два дня прошли в состоянии наваждения и кошмара. Мы переговорили с несколькими сотнями бухгалтеров, с десятком руководителей предприятий, участковых милиционеров, продавец мороженного, ученых, медицинских сестер и парикмахеров. Их мнение было единым: «На колени, и в зубах нести пачку стодолларовых банкнот». «Но наши принципы!» – говорили мы. «Тогда сидеть» – отвечали нам. Мы начали тихо продавать столовое серебро и готовиться к жизни в бегах. В день истечения срока ультиматума мы вспомнили, что у нас есть знакомая в финансово-экономическом институте города Санкт Петербурга, которая когда-то принимала участие в написании закона о налоге на добавленную стоимость. С двух трубок, торопясь и путаясь мы объясняли ей, в какую ситуацию мы попали.

«С чего они вам налог насчитали?» – спросила она прервав нас посредине нашей душещипательной истории. Услышав «с чего», удивленно добавила: И письмо с суммой, которую требуют, прислали за подписью руководителя отдела?».

Еще через две минуты нам стало ясно, что спецы налоговой горя жаждой мести сочинили нам совершенно абсурдное послание, к законам не имеющее никакого отношения. «Есть ли еще кто-то слышал как они с вас взятку пытались содрать, а когда не получили, то вкатили вам это письмо?» . «Слышали, слышали! Многие слышали!» – закричали мы с женой: «Тогда письмо в сейф, обратно не отдавать, возьмите со своих сотрудников письменные свидетельские показания и напишите письмо начальнику Московской налоговой , копию начальнику налоговой полиции, но не отсылайте, а покажите Толяну Вашему рыжему, либо тому кто там из начальства на письме расписался».

Мы не успели даже ощутить волну захлестывающего нас счастья. Как будто подслушав о чем мы говорили, через минуту после того, как мы повесили трубки и бросились друг другу в объятия раздался телефонный звонок. Звонил младший из инспекторов, который потребовал, чтобы наш глав.бух немедленно явилась в управление, и привезла обратно их письмо. Действуя точно по разработанному сценарию, мы вместо оригинала отослали копию, а к ней два свидетельских показания о вымогательстве и неподписанный проект письма высокому налоговому начальству.

После долгих уговоров мы отдали им оригинал их письма. Результаты проверки, как мы с самого начала и полагали, были положительными. О Толяне, его молодом подельнике, и о начальнике их более никогда не слышали. Нам с женой эта история стоила по году жизни. Может и по два.

 

НАЕЗД ПЯТЫЙ

 

Гром грянул с совершенно ясного неба. Наш бизнес мужался, ширился и креп. И дорос до рекламы по телевидению Мы долго готовились, долго решались (деньги-то немерянные), но наконец изготовили ролики и договорились о частоте и времени их показов.

В первый день трансляции мы прилипли к телевизорам. Мы оповестили всех друзей и знакомых. Мы обзвонили бывших одноклассников, соседей по даче, однофамильцев и всех тех, кто был записан в наших телефонных книжках. Мы старались просматривать каждый показ по телевидению. После того, как глаз привык к рекламе, мы стали замечать ошибки, нам многое не нравилось, мы приходили в отчаяние, нервничали и ругались. А потом вдруг привыкли и жизнь потекла своим обычным чередом. И текла так до тех пор, пока в нашу жизнь не вошло, вползло, впало Фед-Ра-По (Федерация разгневанных потребителей)!

Однажды открыв газеты мы узнали, что «после долгих предупреждений и получив отказы предоставить соответствующую документацию Федрапо подала в суд за обман в рекламе на…- и дальше следовали названия пяти компаний, одна из них наша. После такого драматического вступления в коротком коммюнике переданном Федрапо в средства массовой информации, сообщалось, что «больше терпеть невозможно», что «разгневанные потребители действительно разгневаны», и что «час лгунов и обманщиков пробил».

Еще не оправившись от изумления, мы получили повестку, предписывающую нашим представителям явиться в суд. Мы бросились искать Федрапо, чтобы выяснить у них, какую подтверждающую информацию и документацию они хотят получить. Никто на фирме не помнил ни имени Федрапо, ни запросов, которые якобы от нее приходили.

В Федрапо немедленно согласились встретиться, и когда я приехал, федерация оказалась представленной их президентом и юрисконсультом. Президент отличался тем, что не смотрел собеседникам в глаза. Его взгляд блуждал по потолку, по стенам «переговорной», долго задерживался на наполненной его же oкурками пепельнице, изучал что-то в чашке кофе, который он непрерывно пил мелкими глотками. Его пожелтевшие от табака, обкусанные пальцы нервно дрожали.

Хотя президент Федрапа и не смотрел в сторону собеседника, но когда я вынул и положил на стол электронную записную книжечку, он вдруг скосил, как норовистая лошадь глаза и закричал почти фальцетом, что никаких диктофонов у себя в переговорной не потерпит. Получив разъяснения и наглядную демонстрацию прибора он успокоился и у нас начались самые интересные переговоры, в которых я когда бы то ни было участвовал.

«Потребители разгневаны» – сообщила очень чем-то запуганная юристконсульт. Пододвинув к ней выложенную мной из портфеля папку бумаг, я сказал: «Вот доказательства, подтверждающие каждое слово, сказанное в рекламе».

«Доказательства нас не интересуют» – сказала юристконсульт, и аккуратно отодвинула папку от себя. Наступило непродолжительное молчание. «Но ведь потребители разгневаны потому что они думают, что в рекламе был обман?» – я попытался прояснить ситуацию. «Потребители ничего думать не собираются. У них есть Федропо, чтобы думать» – «Ну вот я и предполагаю Федрапо подумать» – как можно более жизнерадостно сказал я.

Предводитель Федрапо опять скосил глаз в мою сторону и еле слышно выдохнул вместе с дымом: «О чем подумать?».

«Вот документы. Вы ведь говорите, что мы обманываем потребителя, а мы не обманываем. Вы ошиблись. Мы хорошие ребята, а не плохие. Мы тоже за чистоту рекламы. За то, чтобы людям говорили правду. Поэтому мы выверили каждое слово. Мы, знаете, по одну сторону баррикады. Так что это просто недоразумение. А если Вы обиделись, что мы на Ваши запросы не отвечали, то клянусь честью, я никогда ничего от Вашей организации не получал Я название-то ваше до того как прочел в прессе о суде, никогда не слышал».

Удовлетворенный своей речью, я откинулся на спинку стула. Юрисконсульт и президент обменялись быстрыми взглядами и президент вдруг вскочил и не сказав ни слова вышел из комнаты. Подождав, пока за ним захлопнулась дверь, юристконсульт сказала: «Не очень у вас дела хорошие. Во-первых, я нутром чувствую что одна за другой начнут появляться в прессе заметки о том, что судят вас за недоброкачественность продукции. Так что я лично покупать бы ничего у такой фирмы не стала. Воздержалась бы, если бы прочла. Потом уже две телевизионные передачи интересовались. Им материал нужен, а у нас материал есть. Мы пока как говорится придерживаем, копим материал. Вот например сегодня, ежели не договоримся, у меня уже интересное событие для прессы появится, что мол приползли на брюхе обманщики народа и всячески уговаривали, но неподкупные сотрудники Федрапо не пошли на сделку со своей совестью… Вы подумайте, нужно это вам, или нет. Я уже не говорю о том, что наше дело правое, что мы обязательно и в любом случае победим и что это дело поддерживают многие судьи… И когда вы проиграете, Вас заставят во-первых объявить по всем средствам массовой информации, что вы обманывали потребителя, а во-вторых всем, кто купил вашу продукцию из-за обмана в рекламе придется вернуть деньги».

«Так ведь как узнать из-за чего человек купил. Это все скажут, что купили из-за обмана» – опешил я. Юристконсульт прервала меня укоризненно: “Плохо Вы о наших людях думаете! Наш народ честный! Мудрый он, наш народ» – сказала она вдруг громко.

«А знаете ли Вы, что если вы проиграете дело, то вам придется оплачивать нашего юриста и все наши издержки, ведь у Вас нет никаких доказательств, а у нас куча документов, подтверждающих наши утверждения» – не выдержал я. «А не тут то было» – тонким и противным голосом завопила юристконсульт «Законов наших не знаете! Мы организация общественная, и поэтому освобождены от всех оплат! Платить будете только вы!». Такого оборота событий я конечно же предположить не мог.

После радостного вопля юристконсульта, как по сигналу открылась дверь и президент быстрым, не терпящим возражения шагом, вошел в комнату и снова, не смотря в мою сторону, уселся на свое место. «Из всей пятерки нарушителей» – отрывисто сказал он: «Вы последний. Другие сразу прибежали и давно признали свои ошибки, либо пошли их признавать и мы ждем их здесь, чтобы получить доказательства. Но разгневанные потребители еще просмоторят, прощать или не прощать!».

«Я без имен, как вы понимаете, но одни нарушители, они …. в искупление вины … предложили финансировать десять тысяч брошюр со статьями нашего президента… и также помогать Федпо в его важной деятельности… на пользу потребителей отечества» –разъяснила юристконсульт.

«А мы чем можем помочь?» – спросил я. «Думайте» – отрезал президент, снова вклиниваясь в разговор: «Сами подумайте, и приходите обратно. Мы всегда открыты для переговоров». Он резко встал, давая понять что аудиенция окончена, но продолжил: «Долго думать не советую. Потребители долго ждать не станут». Юристконсульт тоже вскочила, и теперь они оба стояли и смотрели на меня в упор. «Разгневанные потребители разгневаны!» – срывающимся голосом почти крикнула юристконсульт. В глазах у нее я увидел бесноватость. За время разговора у меня свело все тело и я ушел хромая и не подав никому руки.

«Дадим им пару тысяч долларов» – посоветовал наш юристконсульт: «И они отстанут, ну может три тысячи».

«Это шантаж» – сказала жена: «Я шантажистов не люблю. Мы выведем их на чистую воду».

На чистую воду мне никого выводить не хотелось и вспомнив, что худой мир лучше хорошей войны, я послал нашего юриста поговорить по-свойски с юристом Федрапо. Ответ пришел однозначный и прямой как генеральная линия КПСС: «Десять тысяч долларов мелкими купюрами и публичное признание своей вины» . А чуть позже от доносчиков стало известно что нас в Федрапо «заказали» конкуренты.

«Сами бы они взяли пару тысяч и задницу бы вам за них вылизали» – сказал нам один из сотрудников Федрапо, оказавшийся двоюродным братом мужа нашей кладовщицы: «Я знаю что говорю. Но им бабки дали, чтобы вас пополоскать в эфире и потаскать по судам. Наш генеральный когда получит хороший куш, всегда напивается у себя в кабинете, а тут прямо обезумел от счастья и всем говорил что и на деньги вас выставит и в порошок сотрет».

«А ты думал, бывают честные шантажисты, а бывают нечестные?» – сказала моя жена, у которой грузинская половина опять вырвалась наружу. Лежа на диване с легкой сердечной недостаточностью, я следил за тем, как она накладывала боевую расскраску на лицо. Я знаю что когда она подводит глаза острым, загибающимся вверх углом, крови не избежать.

«У тебя слабое сердце, дорогой» – сказала она мне, когда мы пришли в офис: «Сделай мне одолжение, выйди куда-нибудь пока я буду звонить этой вонючей падле».

Через пару дней после ее звонка президенту Федрапо, к нам позвонили с телевидения, из передачи «Защита потребителей» и сказали, что собираются делать о нас сегмент и готовы выслушать нашу сторону, а если мы откажемся, то пеняйте на себя. Я лично обожаю когда меня снимают, o чем я незамедлительно сообщил позвонившей мне корреспондентке. «Приходите когда угодно, говорите с кем угодно, о чем угодно» – сказал я: «Мы вам рады!».

Оборот событий оказался не совсем тот, который ожидала звонившая, потому что она немного стушевалась и явно зажав трубку ладонью пообщалась с кем-то, кто дал ей добро на приезд. Мы условились и в день съемок я был помыт, пострижен (да-да, меня стрижет жена), причесан и одет в «координирующиеся цвета».

Съемочная группа почти совсем не опоздала. Один час опоздания в Москве, как мне объяснили, за опоздание не считается. Я снова повторил предложение снимать кого угодно, сколько угодно и задавать любые вопросы. Я даже предложил, что покину помещение, чтобы не смущать сотрудников.

«Я хочу предупредить» – сказал нам наш юрист сразу после первого звонка от телевизионщиков: «Что вы сделали ошибку, согласившись сниматься, не зная очевидно что Защита потребителей контролируется  Федрапом и что все сотрудники Защиты получают в Федрапо зарплату».

«А мы ничего другого и не ожидали» – радостно сказал я: «Бои надо вести на территории противника, правда дорогая?» – это я уже обращался к жене. «Плевать где вести бои» – сказала моя нежная половина: «Главное победить!»

К концу недели разведка принесла кассету с добрым десятком старых передач Защиты. Мы изучали противника, чтобы найти его слабые места. Передача популярная, направлена лицевой стороной на благие цели, теневая сторона скрыта, передача делается нагло, с наскоком (народу такое нравится), с улыбочкой, при которой можно не сказать, а намекнуть … и замарать. Мы пришли к выводу, что единственная возможность выиграть, это убедить Федрапо, что перед ними легкая добыча, лохи, козлы безрогие – чтобы Защита перешла от намеков к прямым обвинениям, рассчитывая не замарать нас, как других неплательщиков, а переломить нам хребет. Надо было заставить их возненавидеть нас, придти в ярость, потерять контроль и захотеть не просто выполнить заказ, а возжелать нашей крови, и возжелать ее всей их подлой, продажной душонкой …. и перестараться. То есть мы должны были сделать то, что хороший матадор делает на арене с быком.

«Пустяки» – сказала жена: «Достань мне мобильник этого проститута и единственной целью его жизни станет достать твое горло».

Первую задачу – убрать корреспондентку из кадра и оставить там только меня, мы решили до неприличия просто. Перед самым началом интервью, я доверительно наклонился к корреспондентке и попросил ее немного отодвинуться, так как у нее плохо пахнет изо рта, а я очень чувствителен к запахам. Когда переполох с выскочившей из моего кабинета журналисткой улегся, я кивнул жене и она набрала телефон главы Федрапо.

Через две минуты мобильник журналистки взорвался серией гудков. Досадливо глянув на дисплей, журналистка схватила телефон и снова выскочила в коридор. Вернулась она почти молниеносно, но что-то в выражении ее лица изменилось – ее скулы были напряжены, а глаза сужены в щелки.

«Туше’!» – сказал я сам себе.

Во время интервью я был добродушен, благосклонен, немного ироничен. Я ласково похохатывал после особенно наглых наскоков журналистки, которой за время интервью дважды звонили из Федрапо и науськивали. Не знаю, что ей говорили, но говорили явно обо мне потому что она время от времени украдкой на меня посматривала, а после второго звонка во взгляде ее появилось некое удивленное уважение.

Чего журналистка и пришедший с ней киноооператор не знали, это что из за книг, стоящих на стеллаже в глубине моего офиса, все что происходило во время интервью (я сидящий за столом, сама журналистка и снимающий нас оператор), все записывалось на бесшумную цифровую камеру, управляемую из-за стены оператором конкурирующего телевизионного канала. Передача, которую мы предложили им заснять, добавив, что возьмем на себя ее финансирование, должна была по нашему предложению называться «Kого в действительности защищает Защита потребителей».

Нам повезло и выпуск Защиты с сегментом о нас дважды откладывался, а нам тем временем удалось убедить судью провести заседание до выхода телепередачи в свет. В суде мы легко выиграли дело (оно было нужно Федрапo только для того, чтобы сказать во время вещания, что наша компания находится под следствием, и что хотя конечно ничего еще не доказано, но по народной пословице «Нет дыма без огня»).

Чтобы не дать противнику время на раздумье и перегруппировку, мы дождались дня выхода “Защиты” с нашим сегментом, и за несколько часов до трансляции послали генеральному директору канала пакет с нашей собственной записью интервью, копию решения суда и сопроводительное письмо. Вот текст этого письма, в котором после уверений в совершеннейшем почтении лично к Ген Директору, было написано следующее: «Мы искренне надеемся, что у Вас найдется минута посмотреть приложенные видеоматериалы и сравнить их с материалами, представленными вашему каналу редакцией передачи «Защита потребителей». У нас закралось подозрение, что монтаж передачи несколько тенденциозно изменяет (фальсифицирует) факты. Если же несмотря на наше дружеское предупреждение Вы все-таки выпустите в эфир что-то, что будет нами расценено как обман и подлог, то во-первых мы будем финансировать передачу о фальсификациях на вашем канале, а во-вторых немедленно начнем судебный процесс, который будет по утверждению нашего юриста, легко выиграть. И потребуем от руководства Вашего канала в качестве компенсации выгнать лично Вас с работы».

Вышедшая вечером этого же дня передача началась с заявления диктора, что против нашей компании были выдвинуты серьезные обвинения, но мы доказали в суде, что мы абсолютно чисты, невероятно порядочны и пахнем духами. После этого в кадре появился я, вещающий что-то о невероятной пользе, которую мы приносили, приносим и будем приносим народу и отечеству. Затем диктор перешел к другим темам и стал клеймить тех, от кого в тот момент было решено защищать потребителей, от тех кто не заплатил Федрапо или тех, кого у Федрапо заказали. Для нас же эта глава нашей жизни закрылась, не считая шквала звонков от знакомых, пытавшихся выяснить у нас, сколько мы заплатили за такую роскошную рекламу. «Ну не может быть чтобы даром» – говорили они в один голос.

«Пупсик» – сказала мне моя дорогая жена, которая время от времени огорашивает меня, обращаясь ко мне на людях с этим уменьшительно-ласкательным (с ее точки зрения) именем: «А не послать ли нам их всех … вариться в собственном соку? Как-то я начинаю думать что еще два-три Федрапо и у тебя будет инфаркт. Вот помрешь ты у меня молодым, и на кой хрен мне эта фирма, эти проекты и место под солнцем, к которому мы с тобой так стремимся?».

«Я мужчина» – сказал я: «Я должен зарабатывать на хлеб и кормить семью. И дорогая, хочу напомнить, что я не умею отбивать часы, работая на дядю. Что же я могу поделать, если у меня талант организатора, светлый ум, соколиный глаз и широкая обаятельная улыбка? А как ты знаешь единственный способ иметь в России бизнес и не переживать наезды, это лечь под какую-нибудь серьезную крышу, типа охраны Президента».

«Тогда» – сказала жена вздохнув: «Будем ждать шестого наезда». И мы стали ждать, надеясь опять на наше еврейско-грузинское счастье и на привычный российский авось.