Об Анатолии Александровиче Собчаке я впервые услышал, когда приехал в 1989 году в страну Советов, после почти 18-летнего отсутствия по причине эмиграции на постоянное место жительство в государство Израиль. В официальной анкете значилось «Для воссоединения семьи», но наш единственный нееврейский сосед по большой и шумной ленинградской коммунальной квартире Иван Петрович Кривоносов определил причину нашего семейного отъезда значительно точнее. «Чтобы родину предавать» – сказал он, узнав о том, что мы уезжаем, при этом плюнув на пол в коридоре и сказав что-то матерно невразумительное. Но плюнул жидковато, а выругался как-то слабо, так что на него остальные 22 наших соседа (все как на подбор еврейской национальности) внимания особенного не обратили, горячо обсуждая это, тогда в 1973 году все еще невероятное событие. Кривоносову пришлось даже, чтобы голос национального меньшинства был услышан, тайно ночью приклеить к нашей двери картонку с надписью «Позор Вайнштейнам – дважды предателям родины!». Почему дважды, мы не поняли, но как-то забыли в предотъездной суете спросить его, а теперь уже наверное и нет Кривоносова, потому что жил безбожно, ходил на костяной ноге, дрался до исступления с женой и дочерью, и думаю давно помер. Мир его праху. Он был растерянный и несчастный человек.

На исторической родине я занимался театром – писал пьесы, ставил их и руководил театром юного зрителя под смешным названием «Адраба» (что в переводе означает «И так далее»). Потом пути-дороги привели меня в Париж, где я зарабатывал деньги, начитывая книги на радио Свобода. Книги эти были призваны разрушить основы коммунистического строя и возможно они-то его и разрушили, так как лично я до сих пор не понимаю, как он, строй, разрушился так для меня неожиданно и быстро. Кстати, оттуда, из Парижа, из радио Свободы, выросла моя устойчивая нелюбовь к творчеству Зиновьева (не революционера конечно, а социального фантаста). В Лондоне я немного поработал на фабрике мужской одежды, укладывая галстуки, но не смог угнаться за вьетнамцами и был уволен. Затем в Нью Йорке я поставил несколько спектаклей в знаменитом Lincoln Center for the Performing Arts, потом оказался в Лос Анжелесе, где по совершенно невероятной случайности попал играть на сцену, пересидел срок въездной визы, стал переоформлять документы и застрял по сегодняшний день. Когда же открылась граница Союза Советских и стало возможным ездить на физическую родину, оказался я в 1989 году в Москве, в квартире у моей детской и юношеской любви Гульнары Гургенидзе. Младшая её дочь, в то время 7-летняя красотка по имени Кристина, на мое предложение не шуметь когда я говорю по телефону, ответила мне в том смысле, что сначала женись на моей маме, а потом командуй, и я решил жениться.

Чтобы отметить это достаточно неожиданное для нас обоих событие (я незамедлительно сделал предложение, а Гуля его приняла), мы собрали узкий круг друзей, включая Алексея Симонова, его жену Галю Щепетнову, известного тогда поэта-пародиста Сан Саныча Иванова с женой – балериной Олей Заботкиной, и Сергея Владимировича Михалкова с его тогдашней подругой Таней, которая, узнав, что мы с Гулей решили пожениться, заставила Сергея Владимировича повести и ее к алтарю. “У нас стало хорошей т-т-традицией, – сказал мне Сергей Владимирович, придя на нашу помолвку и пригласив меня на свою, – встречаться д-д-руг у д-д-руга на свадьбах” – и, слегка скосив глаза по сторонам, добавил: “д-д-давай, чтоб не в п-п-последний раз”. И вправду, вскоре он с Таней развелся, а потом и женился, но его нынешняя жена нас с Гулей уже ни на помолвку, ни на свадьбу не звала.

Сидели мы в описываемый мной день у Гули дома. Разговор, как всегда в те времена зашел о политике, и Сан Саныч произнес имя Собчак. Поразило меня то, что компания, собравшаяся за столом (правозащитник Симонов, ельцинист Иванов и “мракобес” Михалков), в один голос стала хвалить Собчака, к этому хору присоединились и их жены. Гуля же добавила, что только что провела с Собчаком несколько дней, так как участвовала в съемках американского документального фильма об антисемитизме в России и готовила интервью по этому вопросу как с руководителем ”Памяти” Васильевым, так и с рядом руководителей российского государства, включая Собчака. Собчак в фильме был героем положительным, противовесом “Памяти”. “Острый, быстрый, похоже, глубокий, и идеалист, по крайней мере, у него есть что-то за душой” – резюмировала Гуля: “И жена симпатичная”.

Незамедлительно было принято решение позвонить Собчакам и пригласить их в гости, когда будут в Москве (Гуля позвонила, приглашение было принято, и месяца через два мы с Собчаками выпивали и закусывали за нашим столом), а в ответ поступило приглашение ко мне от Анатолия Александровича приехать в Питер и поговорить о возможности сотрудничества. Мы договорились о встрече и через неделю были с Гулей в Питере, тогда еще именуемом Ленинградом, где жила Гулина мама, моя будущая теща. Сначала посетили улицу Моховую, на которой прошло мое детство, и синагогу на Лермонтовском, в которой дед заставил моего партийного отца, тогда еще морского офицера, “законно” жениться на моей маме. Дед сказал, что этой бандитской власти он не верит ни в чем и брака, заключенного в бандитском же загсе, не признает, так что “невенчанного” мужа к своей дочери в постель не пустит. Отцу удалось выторговать ночной и тайный обряд (все гости, приехав из загса, пили и веселились, а родители отвалили тихонько со свадьбы и через задний ход были повенчаны раввином и окручены по всем еврейским законам и правилам).

После посещения семейно-исторических мест, мы с Гулей оказались в приемной мэра Ленинграда, окнами выходящей на Исаакиевскую площадь. Именно там Собчак сказал нам, что Сан-Франциско предложил Ленинграду стать городами-побратимами, а кто-то из нас сказал: “Почему Сан-Франциско? Лос-Анджелес, и только Лос-Анджелес!” “Но в Сан-Франциско есть порт” – сказал кто-то из помощников мэра: “Там старейшая российская колония в Америке, есть русская церковь, он стоит на заливе, там туманы, в конце концов, как у нас!”

17992252_432649270420802_4713985805558967757_n

Собчак повернулся ко мне. После непродолжительной паузы я сказал: “Мы с Гулей родились здесь, а живем там!”. Аргумент был принят, и, забегая вперед, скажу, что на речи по поводу подписания договора между нашими городами Собчак сообщил двухтысячной аудитории, собравшейся в Таун-холле Лос-Анджелеса, что определяющей причиной решения о вступлении в отношения именно с Лос-Анджелесом стало то, что вот он (я стоял рядом и переводил его речь) родился там, а живет тут. Это, наверное, воспринялось аудиторией как не очень удачная шутка, но было на самом деле истинной правдой.

Получив одобрение мэра, мы через знакомую даму, обитавшую в высоких банковских сферах Калифорнии, связались с тогдашним мэром Лос-Анджелеса Томом Брэдли, двухметровым негром, бывшим ранее полицейским, затем игравшим в бейсбол, закончившим заочно юридический факультет и многократно избиравшимся на должность мэра в Лос-Анджелесе. Дело закрутилось быстрее, чем мы себе представляли, и вскоре мы с Гулей и Собчаками оказались в Лос-Анджелесе, где первым делом я повез всех на берег Тихого океана, а затем гулять по ночным улицам Беверли Хиллс.

Назавтра председатель комитета по городам-побратимам при мэрии Лос-Анджелеса, Эселда Зингер (правнучка того самого швейно-машинного Зингера) приехала к нам на своем “Роллс-ройсе”, чтобы показать город и сделать все необходимые покупки. Это были идеалистические, а значит – безденежные времена, когда российские мэры летали туристическим классом и почитали сто долларов за крупную сумму. Гуля взяла ситуацию в свои руки так как уже три или четыре раза бывала в Калифорнии. Они объехали все магазины, в которых продавали вещи возвращенные из дорогих магазинов, а соответственно имеющие скидки до 80%. Но даже и эти цены казались Людмиле высоковатыми. И единственное место, где девушки сумели потратить деньги на подарки и сувениры, был магазин “99 центов”. В этом магазине все, что было на прилавках продавалось за 99 центов. Мадам Зингер попросила у наших дам разрешение запарковать свой роскошный автомобиль за углом, а когда она увидела вернувшихся из магазина девушек с полными руками пакетов с яркой надписью на каждом “99 центов”, то предложила переложить эти пакеты в большие сумки, дабы не шокировать швейцаров в гостинице на Родео Драйв, где номер стоил от 1000д и выше в ночь.

Собчак, узнав, что там, куда Гуля водит Людмилу, все в два-три раза дешевле, чем в других местах,  ежевечерне спрашивал Гулю, сколько денег она ему сегодня сэкономила. Подарков накопилось столько, что мы дали Собчакам наш старый и “для конспирации” рваный чемодан, но конспирация не помогла, его все равно разрезали в Шереметьево, и если бы ни помешавшая ворам бадминтоновская ракетка, утащили бы много больше. Вообще Собчаков в Шереметьево частенько обкрадывали, несмотря на их уже к тому времени звездный статус. Анатолий Александрович даже как то привык к этому и шутил, что обеспечивает подарками не только свою семью, но также и семьи множества российских таможенников.

Чемодан этот, заклеенный совместными усилиями Гули и Люды, послужил еще на благо отношений городов-побратимов. Собчаковская Ксюша тогда в возрасте 9 лет, попробовала у нас на даче в Репино мусли из Лос Анжелеса, которые мы привезли Кристине. После чего по просьбе Собчаков мы будучи в Лос Анжелесе набили этот же конспиративный чемодан овсяными хлопьями (на оставленные Собчаками 100 долларов – большие для них по тем временам деньги) и привезли их Ксении.

Вкусы к еде у Анатолия Александровича были самыми скромными. У нас дома он предлагал нам сам сделать фирменные пельмени, или сварить макароны с кетчупом. Любимые блюда Анатолия Александровича вообще были эти самые макароны с кетчупом и пельмени, которые он всегда и старался заказывать в изысканных ресторанах Южной Калифорнии. Люда же всегда выбирала самое дорогое в меню блюдо, но попробовав его один раз, тут же отдавала мужу, а сама с удовольствием ела его макароны. Анатолия Александровича она оставляла с тарелкой чего-то ему неизвестного, пахнущего странными запахами, и судя по выражению его лица совершенно несъедобно.

Потом правда все изменилось. Появилась Джейн Фонда, которая расцеловалась с Собчаком в обе щеки (после чего он по утверждению Люды две недели не мылся). Потом другие звезды, царская фамилия. Собчаки научились ослепительно улыбаться, глубоко вздыхать от якобы переполнявших их чувств, заводя глаза и в упор не замечая тех, с кем они начинали свой путь наверх. В те же времена их первого визита в Лос Анжелес все было радостно радостью первого открывания, по-детски жадно и непосредственно.

В магазине уцененных товаров были выбраны два платья, так на Людмилу севшие, что она еще долго ходила в них на работу, появлялась на приемах и давала интервью по телевидению. Гуля, потомственный дизайнер женской одежды, что-то добавила, ушила, увязала – и Люда все время пребывания в Лос-Анджелесе выглядела так, что местные газеты не уставали писать о красоте, вкусе и грациозности новых российских женщин.

Людмила очень хотела купить себе бальное платье. Наконец послу долгих поисков они с Гулей его нашли. Счастливая Люда вошла вместе с Гулей в номер гостиницы, где Анатолий Александрович в трусах сидел у телевизора и торжественно объявила, что сейчас он от удивления и восторга умрет, и попросила его на время удалиться в ванную комнату. Облачившись в роскошное длинное вечернее платье, расшитое бисером с вырезом почти до копчика, Людмила вызвала мужа. Секунд на тридцать у него язык прилип к гортани, потом он спросил: “А что ты с этим платьем будешь делать в России?” – “Пойду в Кремль на Новый год” – ответила Люда. Собчак подумал и сказал: “Если ты в этом наряде придешь в Кремль, Раиса Максимовна вызовет войска”. Но куда ему было против Люды.

Во время визита мы пытались познакомить Собчаков с как можно большим количеством людей, которые могли потенциально заинтересоваться установлением экономических отношений с Ленинградом. Одним из таких людей был хозяин сети “Прайс-клуб” пожилой еврей по имени Соломон Прайс, выехавший в начале века из Одессы, и купивший себе в подарок на 75-летие самолет “Боинг-747”. “Захотелось себя побаловать”, – сообщил он мне конфиденциально.

Сол, как он нам представился, загорелся идеей организации на территории Ленинграда клуба-магазина (Сол являлся создателем идеи магазинов типа открытого уже значительно позже в Москве магазина “Метро”), а Собчак предложил отдать под этот проект только что сильно обгоревший Фрунзенский универмаг.

Еще одна встреча была с хозяином крупной строительной фирмы “Гроссман”, которого Собчак уговорил ехать в Ленинград и организовать там в помещении Биржи на Васильевском острове настоящую, современную биржу.

Выступление Собчака в Таун-холле Лос-Анджелеса прошло как одно дыхание. Собчак легко и хорошо говорил, а я переводил, добавлял в его речь немного юмора, подбрасывая время от времени лозунго-образные фразы, так что доклад раз двадцать прерывался овациями зала. Собчак потом сказал мне, что, очевидно, был в ударе, так как читал этот доклад уже несколько раз, но нигде не имел такого шумного успеха. Должен с гордостью сказать, что именно после этого доклада Госдепартамент начал расценивать Собчака как реального претендента на место президента России, если и когда Ельцину придется с этого места уходить. Слухи эти слегка подпортили до того теплые отношения Собчака с ельцинской администрацией. Как мы уже теперь знаем, до места президента Собчак не добрался, но вышедшие из-под его крыла Чубайс и Путин не только занимали и занимают серьезные посты в иерархии современного Российского государства, но и оказали огромное, если не решающее влияние на его формирование.

В ответ на визит Собчака, мэр Лос-Анджелеса Том Брэдли собрался в Ленинград. Мы с Гулей полетели помочь готовить его визит. Анатолий Александрович распорядился, чтобы нам оказывали всяческое содействие, и как я потом узнал из книги Юрия Шутова “Собчакиада”, сказал своим помощникам Павлову и Шутову, что я “ценный кадр”. Меня беспрепятственно пускали в мэрию, я свободно мог ходить по всем кабинетам и отделениям, и скоро стал чувствовать себя во дворце, как дома (“Чувствуй себя здесь у нас, как дома”, – сказал мне Собчак). Помню, однажды я увидел, как три уборщицы стояли с метелками посреди заваленного мусором зала перед приемной мэра. Мимо сновали сотрудники, готовящие какую-то сверхважную встречу в малом зале для заседаний. Я подошел к уборщицам и произнес короткую, но выразительную речь, после которой когда кто-то из административно-хозяйственной части мэрии видел меня приближающимся, тут же бросался подметать и вытирать пыль.

Несколько раз мы с Собчаком встретились в его кабинете, но потом разговоры плавно переместились в дом моей тещи, на улицу Салтыкова-Щедрина. Основной причиной было то, что в те времена в мэрии ужасно готовили (это позже уже у Собчака появился личный повар и стол стали накрывать в специальной столовой рядом с его кабинетом). Моя же жена, частично грузинских кровей, прекрасно готовила. Единственной проблемой было для Собчака достать машину, чтобы с Исаакиевской площади добраться до Салтыкова. Когда мы ехали вместе из мэрии, я ловил леваков на площади, а когда Анатолий Александрович ехал один, он говорил кому-нибудь из сотрудников, имевших частные автомобили, что у него важные переговоры с американцами, и его везли к теще на сациви.

Дважды мэра возил Юрий Шутов, ждал в машине, пока Собчак пообедает, и вез его обратно в мэрию. Потом, уже готовя материалы для книг и газетных статей о Собчаке, Шутов вспомнил об этих странных переговорах, почему-то проходящих вне официальных кабинетов мэрии, и разыскал мою тещу, к этому времени уже тяжело больную, только что перенесшую серьезную операцию, инсульт и клиническую смерть. Несколько раз он приезжал к ней привозя в подарок “вкусненькое”, и вел содержательные разговоры, типа: “А что, Раиса Ивановна, зять-то ваш в ЦРУ работает?” – “Работает, работает”, – отвечала теща и ела принесенные Шутовым конфеты. “А вот не говорили ли здесь зятек-то ваш с Собчаком о том, чтобы вместе казну грабить?” – “Говорили, говорили, миленький, ох как говорили”.- “А как грабить-то, не через Фонд ли Спасения Санкт-Петербурга?” – “Через фонд, через фонд”… Так и появилась на свет история о том, как воровались миллионы из Фонда Спасения Санкт-Петербурга и целый ряд других, не менее серьезных и доказанных обвинений.

Однажды я был в мэрии, когда Собчака как депутата срочно вызвали в Москву. Билет ему тут же организовали по телефону, но машины не было. Подозреваю, все машины мэрии в те времена постоянно халтурили на улицах горда, и в гараж возвращались крайне неохотно. Собчак нервничал, я сказал ему, чтобы он шел к служебному входу, и тут же на площади поймал кошмарного вида “Москвича”. По дороге в аэропорт мы говорили с Анатолием Александровичем об опасности реставрации коммунизма, а когда я возвращался с тем же леваком из аэропорта, то до того бросавший на Собчака ошарашенные взоры водитель посетовал, что он даже рассказывать, что вез мэра в аэропорт, никому не сможет. “Это почему же?” – поинтересовался я. “Так все равно никто никогда не поверит, – сказал мне огорченный водитель. – Ну сами посудите, кто поверит, что на Исаакиевской площади меня поймал американский подданный, сторговал ехать в аэропорт и обратно, а затем в машину сел мэр города, который ехал по срочному вызову президента в Москву? Абсурд!”

К не менее фантастическим историям можно отнести и следующую. Я захожу в международный отдел мэрии, где меня находит другой ассистент Собчака, Павлов. “Шеф требует в кабинет”, – говорит он. Когда я захожу, в кабинете у Собчака за длинным столом заседаний сидят двенадцать человек. Собчак во главе стола, остальные – по шесть человек, по сторонам. “А вот и он”, – говорит Собчак, жестом указывает мне на стул у второго торца стола, и, не дав опомниться, говорит: “Мы тут обсуждали создание Фонда Спасения архитектурных и других культурных ценностей Санкт-Петербурга, но никто из присутствующих здесь никогда не имел дела с такого типа организациями. Расскажи нам, как они устроены?” После моего 15-минутного выступления о том, как действуют западные некоммерческие компании и фонды, Собчак задал присутствующим один вопрос: “Ну, что вы думаете?”. “Думаю, годится”, – отозвался один из присутствующих, оказавшийся академиком Лихачевым – “Все ясно, давайте голосовать”.

Я, ничего не понимая, переводил взляд с одного на другого. Собчак улыбнулся: “Товарищи, предлагаю пригласить на должность генерального директора Фонда Спасения Ленинграда присутствующего здесь Леона Вайнштейна”. “Поддерживаю”, – сказали вместе Аникушин и Лихачев, и все подняли руки. “Единогласно”.

Все стали шумно отодвигать стулья, заговорили, подходя ко мне, улыбались и жали руку. Постепенно до меня дошел смысл происходящего. Я присутствовал на учредительном собрании Фонда Спасения города, и двенадцать его учредителей плюс мэр, явно призванный быть председателем Фонда, только что проголосовали предложить мне стать генеральным директором этой организации. Собчак оказался рядом со мной, тоже пожал руку, тихо спросил: “Что думаешь?”. Я тоже тихо ответил: “Анатолий Александрович, я ведь не только еврей, но еще и предатель родины, да еще и американский гражданин. Я заплатил, чтобы отказаться от советского гражданства”. “Ну, это поправимо”, – успокоил меня Анатолий Александрович. Учредительное собрание кончилось, мэр спешил на другую встречу, и, похлопав еще пару десятков раз по моему плечу и спине, учредители разошлись. Про себя я решил, что опять становиться гражданином страны советов я не собираюсь, и подумал, что от руководства фондом я откажусь, но случая не представилось, так как никто со мной ни о фонде, ни о моем в нем участии никогда больше не заговорил. Я забыл об этом фонде и впервые вспомнил о нем несколько лет спустя, когда

Однажды, будучи по делам в Москве, я увидел в киоске “Новую газету” со статьей Вощанова, бывшего помощника Президента Ельцина, где среди прочего рассказывалось о том, как много денег было украдено Фондом Спасения Ленинграда/Санкт-Петербурга его президентом (Леоном Вайнстайном) и бухгалтером фонда (Гулей). Спасибо, тещенька! Вот уж удружила!

В этой статье было рассказано также и о других махинациях и злоупотреблениях якобы совершенных Собчаком, но к нам судя по статье они уже не имели отношения. Сразу же после этой публикации Анатолий Александрович появился на телевидении Петербурга с опровержением указанных в статье фактов. По поводу Фонда Спасения Анатолий Александрович сказал, что вообще не знает никакого Леона и Гули. ”Знал Гюльчатай в фильме “Белое солнце пустыни”, а вот имя Гуля слышу в первый раз” – сказал мэр. После этого заявления в следующем выпуске “Новой газеты” на первой странице была напечатана фотография Собчака с Гулей в аэропорту Лос Анжелеса и с подписью о том, что это Гуля, которую Собчак “никогда не знал”. Далее в газете приводились выдержки из переписки Собчака со мной, копии которых видимо сохранились у опального в то время Юрия Шутова.

Встречать Тома Брэдли мы ехали целым кортежем. С ним вместе прилетели уже знакомая нам внучка Зингера, фирме которого когда-то среди прочего принадлежал нынешний Дом Книги в Санкт-Петербурте, и внучатая племянница исследователя Амундсена, незадолго до своего визита подарившая Лос-Анджелесу театрально-концертный комплекс стоимостью приблизительно в 100 миллионов долларов.

Возили нас по городу исключительно колонной с зажженными фарами и с воющим милицейским эскортом. Американцы сначала немного пугались, но потом попривыкли и даже начали получать удовольствие. В Америке никто не позволил бы ни Зингер, ни Амундсен, ни уж тем более мэру Лос-Анджелеса носиться по улицам, пугая других водителей и перекрывая оживленные магистрали. 75-летняя Керолайн Амундсен до того разошлась, что начала махать прохожим рукой в белой перчатке.

Ничего особо примечательного во время визита не произошло. Мы посетили положенные музеи, отсидели на положенных встречах и сказали ожидаемые от нас слова. Интересное началось во время отъезда, при переезде из Ленинграда в Москву, где у нас было назначено свидание с Гавриилом Поповым, тогдашним мэром Москвы. После этого все должны были разъехаться кто куда – Том домой, Керен Амундсен с Этельдой Зингер намеревались побродить пару дней по Москве, а затем полететь на родину своих общих предков – в Одессу.

Одно воспоминание из этого визита все-таки просится на бумагу. Том Бредли и трое сопровождавших его лиц жили в гостинице Прибалтийская и по утрам завтракали в гостиничном ресторане. Завтракали они жидким чаем и плошкой каши. Ежедневно перед их приходом в ресторане появлялись сотрудники питерской мерии, сопровождавшие гостей из Лос Анжелес и заказывали себе французский коньяк с икрой. Коньяк частично выпивали на месте, а частично забирали с собой, так что в конце пребывания Тому Бредли принесли к оплате счет.

Перед отъездом в Москву я подошел к работнику мэрии по имени Сергей, отвечающему за организацию бытовой стороны визита, и выяснил у него, что делегация отправится в Москву “Красной стрелой”. “Я надеюсь, – сказал я ему, – что каждому члену делегации (кроме Тома Брэдли, Этельды Зингер и Кэролайн Амундсен, в составе группы приехал также член городского совета Лос-Анджелеса Джоэль Вакс) возьмут по отдельному купе” “У меня, – сказал Сергей, – отчета никто не примет, ежели на четырех человек я представлю 8 билетов”. Я тут же вынул из кармана сумму, значительно превышавшую стоимость лишних билетов, и попросил Сергея закупить пять купе “СВ” – четыре для членов делегации, плюс еще одно нам с Гулей.

Нас привезли к поезду за 5 минут до его отправления. Сергей, уже серьезно под шофе, весело сновал по платформе и на мой вопрос, все ли в порядке, поднял вверх большой палец: “Полный ажур!”.

Дальше события стали разворачиваться стремительно и захватывающе. Сначала из купе, куда зашел мэр Том Брэдли – двухметрового роста и совершенно черный негр, – раздался отчаянный крик. Когда я вбежал в купе, я увидел забившегося в угол майора советской армии, который до того, как появился Том, уселся тихонько с бутылкой водки, нарезанной квадратиками колбасой, куском черного хлеба и огурцом, и мирно уже высосал полбутылки, как вдруг открылась дверь и вошел… двухметровый негр. Не удивительно, что майор закричал нечеловеческим голосом, и у него начался нервный тик. Я бросился искать Сергея, но его и всех сопровождающих уже и след простыл.

Следующей была Карен Амундсен. Грациозно вылетев из своего купе, она подошла к Гуле и спросила: “А что, мужчина, который лежит в моем купе, он будет со мной спать? – потом на секунду задумалась и серьезно произнесла: – Этого не случалось уже тридцать четыре года!”

На крики майора высыпали пассажиры и уставились на гигантского негра, выскочившего из купе и теперь в некоторой растерянности стоявшего посредине вагона. К Тому пробился один из пассажиров, небольшого роста мужчинка в розовой почему-то пижаме. “Эй, я тебя знаю! – сказал наш попутчик на ужасном, но все-таки английском языке: “Ты Том Брэдли, мэр Лос-Анджелеса…. Это мэр Лос-Анджелеса Том Брэдли” – собщил он по-русски, и снова перешел на английский: “Я месяц назад из Калифорнии, и там в аэропорту Лос-Анджелеса висит твой большой портрет”.

Том был невероятно польщен. Он долго пожимал руку человека, узнавшего его. Думаю, он годами потом рассказывал о том, что его узнали в ночном поезде из Петербурга в Москву. Очень довольный встречей с Брэдли розовая пижама поменялся с майором местами. Он перетащил к Тому вещи, вынул бутылку хорошего коньяка, и они с мэром познакомились так, что утром, в Москве, их никак было не разбудить.

С Амундсен дело также решилось довольно быстро – мы перенесли ее вещи к нам, она осталась с Гулей, а я пошел спать на ее место. Джоэлю Ваксу попалась в купе очень хорошенькая женщина, которая была ему совершенно не нужна по причине иной его сексуальной ориентации, а Этельда, председатель комитета городов-побратимов, которой к тому времени было около 70, никуда от своего 50-летнего крепыша попутчика уходить не стала. Она была очень удовлетворена знакомством и в течение двух последующих дней все время говорила о необходимости углубления и расширения связей между Лос-Анджелесом и Ленинградом.

Когда я в следующий раз оказался в Ленинграде, Сергей в мэрии больше не работал. По слухам, он организовал свое туристическое агентство и возил иностранцев по России, а русских – за рубежом. Правда, если он и там проделывал те же шутки, что с нами, то, думаю, быстро разорился.

Вскоре после поездки делегации мэрии Лос-Анджелеса в Ленинград, туда же засобирались потенциальные вкладчики и торговые партнеры. Первой тронулась с места строительно-подрядческая фирма “Гроссман”. Фирма строила торговые комплексы и бизнес-центры, и их заинтересовала идея построить в Ленинграде биржу. Предложение Анатолия Александровича вернуть Санкт-Петербургской Бирже ее истинное предназначение было встречено с энтузиазмом, и владелец компании с двумя помощниками полетели в Ленинград, чтобы взглянуть на здание своими глазами. Они любезно предложили и мне принять участие в этой поездке, и вскоре мы уже приземлились на Российской земле.

Первый визит был к мэру: “Нам нужны такие люди, как вы, – сказал Собчак гроссмановцам, – первопроходцы, энтузиасты, специалисты! Вы имеете мою стопроцентную поддержку. Ищите проекты, выбирайте и стройте, стройте. Нам нужна биржа, нужны коммуникации, нужны офисы, автомобильные стоянки и торговые помещения. Стройте, созидайте, зарабатывайте! Кончилось темное и страшное время в истории государства Российского – здесь, сейчас, мы с вашей помощью и дружеской поддержкой начинаем строить капитализм!”

Гросмоновцы дружной толпой вывалили из кабинета мера, уплотнились в поданную мерией легковую, где на переднем сиденье их ждал представитель мерии, и помчались по городу выбирать объекты строительства. Я, по причине ограниченности посадочных мест в автомобиле Волга, в эту поездку не попал и знаю все со слов помощников Эйба Гросмана.

На Невском ему понравился Аничков дворец. «А можно, вот это здание получить под перестройку?» – спросил старик Гросман. «Можно» – уверено ответило сопровождающее лицо: «Конечно можно». Далее Гросману были обещаны Таврический дворец (Зимний им тоже понравился, но тут Гросмановцы поняли, что на него у них силенок может не хватить), Адмиралтейство и почему-то большой жилой дом на Петроградской стороне, прямо напротив Биржи. Но больше всего американцы запали на саму Биржу на стрелке Васильевского. Так как во-первых это здание им предложил сам Мэр, а во-вторых им импонировала идея вернуть зданию его первозданное предназначение и создать в СПБ первую настоящую современную Биржу, которая по убеждению всех американцев и является основой свободного рынка и капитализма. Гросману хотелось оставить след в истории и Биржа стала для него Главным Проектом.

Все мои робкие попытки вернуть Эйба на землю не приносили никакого результата. «Мне это здание предложил сам мэр!» – сказал Гросман и поставил точку на всех моих возражениях. Обмерив, сфотографировав и зарисовав Биржу и все, что имело к ней отношение, Гросмановцы улетели домой, и вскоре привлеченный к работе проектный институт в Сан Франциско врубился в дело всей мощью своих двухсот пятидесяти сотрудников. В рекордные сроки Гросман вылетел обратно в Россию, имея на руках проект создания современной электронной Биржи на Васильевском, при этом ни само здание, ни окружающие его дома не меняли своего исторического вида, а наоборот реконструировались и укреплялись.

На этот раз кроме двух помощников, с Гросманом прилетели также главный архитектор проекта из Сан Франциско и биржевой специалист из Чикаго, и конечно я, тоже к этому времени заразившийся энтузиазмом инвесторов. Была приготовлена презентация проекта, включающая видио, компьютерную графику, огромного размера фотографии и плакаты. Вместо Собчака, который как оказалось улетел перед самым нашим прибытием, нас проводили к одному из его замов Большакову, старому производственнику, хорошо знавшему город и могущему трезво оценить предлагаемый проект. Удивившись, что вместо большой аудитории их будет слушать один человек, Гросмановцы начали полуторачасовую презентацию. Вежливо послушав первые десять минут доклада у Большакова вдруг округлились глаза и повернувшись ко мне, он довольно громко сказал: «Слушай, я не понимаю, эти козлы что, Биржу собираются перестраивать? А кунцкамера, там расположенная к е..ной матери, что ли?».

Я слегка опешил, а главный архитектор, говоривший в этот момент под мягкую классическую музыку, избраную Гросманов для сопровождения презентации, замолчал, и уставился на меня, ожидая объяснений. «Дело в том» – начал я, слегка заикаясь, но стараясь внешне не проявить никаких эмоций и всем своим безоблачным видом как бы говоря не понимавшим ни слова по-русски американцам, что все в полном порядке: «Дело видите ли в том, что это не они придумали… им это предложили…».

«Назови мне имя этого идиота, который предложил выселить из Биржи музей, а здание перестроить» – прервал меня Большаков «А он вам сказал, этот ваш советчик х-вый, что Биржу заливает каждый раз, когда у Невы половодье? Он вам, этот козел вонючий сказал, что что бы мы не делали, каждый раз подвалы снова наполняются водой? А что это здание в Федеральной собственности, он вам сказал? И что городу его никто не отдавал и не отдаст, что есть закон, запрещающий пере-профилировать здания школ, университетов и музеев, это он вам, ваш козел безрогий сказал?» – кипятился Большаков.

 

«Нет» – честно ответил я и понял, что даже если слов Большакова Гросмановцы не поняли, то тон поняли точно: «Про все это козел наш вонючий нам не сказал».

 

«Ну а все-таки, кто же он ваш тайный советник?» – развеселился вдруг Большаков. «А я его позову сейчас сюда и пусть он мне расскажет, как он себе представляет всю эту перестройку х…вую? Ну, кто это?». Большаков уставился на меня, а я молча на него. И тут до него стало доходить. «Ты шутишь…» – сказал он, хотя я сидел молча.

 

«В чем дело?» – спросил Гросман. Я вкратце объяснил про музей и наводнения. Большаков молча сидел и барабанил пальцами по столу. Отмолчавшись он скривился, как будто съел лимон, а потом сказал: «Я тебе сейчас анекдот расскажу. Что называется на злобу дня. А ты как хочешь, так и поступай. Хочешь переводи, а хочешь, соври чего-нибудь. Так вот. Ведет старшина в роте политзанятие. Вдруг один солдат поднимает руку и спрашивает: «Товарищ старшина, а крокодилы летают?» – «Ты чего, очумел?» – отвечает ему старшина: «Витебск у тебя что-ли за Шанхай заехал?» – «А вот товарищ старшина» – не унимается солдат (думаю Рабинович у него была фамилия, не иначе): «Товарищ капитан нам вчера сказал, что крокодилы летают». Тут старшина остановился, подумал хорошенько, ну вот совсем как я сейчас и говорит: «Товарищ капитан прав. Крокодилы летают…, но низенько-низенько».

 

Большаков опять помолчал, потом стал серьезным, видимо принял какое-то решение и сказал: «Ничем не могу помочь». Он обвел глазами притихших гостей и добавил: «Ни факта того, что там музей, ни новоднений ежегодных, ни того, что здание принадлежит федералам, а не нам, изменить не могу. Не в моей это, что называется юрисдикции. И мэр с новоднениями ничего поделать не может, хотя конечно хочет. Меня попросили выслушать американцев и решить, ест ли в проекте смысл. Ну вот я и решил – смысла в нем не вижу. Никакого».

 

На этом закончилась короткая эпопея взаимной влюбленности Эйба Гросмана, известного американского строителя, и города Санкт Петербурга, в то время еще Ленинграда. Я правда еще попытался что-то делать, побежал по кабинетам, попытался качать права, но Собчака в городе не было, а другие его замы даже слушать о перестройки Биржи не хотели, а когда я упомянал Таврический или Аничков дворец, шарахались от меня как от чумы, или смеялись в голос. Я настолько разозлился на аппарат Собчака, что совершил тактическую ошибку и не явился на назначенную мною же встречу с Чубайсом, последнюю надежду на спасение проекта. Как выяснилось позже, он на меня обиделся и даже высказался насчет того, что до встречи со мной, думал, что американцы пунктуальные и обязательные люди. Если б я знал, что он станет вдохновителем, организатором перестройки и передела собственности! Впрочем, это мне урок. Если назначил встречу, то что бы не происходило, надо на нее являться. Толя, дорогой, примите мои запоздалые извинения.

 

Встречи с Солом Прайсом тоже имели свое продолжение. После обещания Собчака передать “Прайс-клубу” в аренду Фрунзенский, серьезно поврежденный пожаром универмаг, Сол снарядил экспедицию для осмотра универмага, оценки повреждений и оценки прибыльности такого предприятия. После интенсивной переписки с нами и с канцелярией мэра, частный “Боинг-747” с тремя пассажирами на борту (двое мужчин и одна боевая дама, специалист по маркетингу) приземлился на аэродроме Пулково и делегация направилась в мэрию на согласованную ранее встречу с Анатолием Александровичем.

 

Я прилетел на два дня раньше коммерческим рейсом и немедленно явился в мэрию, чтобы убедиться, что нас ждут. Анатолий Александрович подтвердил, что помнит о встрече, и я поехал встречать гостей в аэропорт. За пятнадцать минут до назначенного времени мы были в кабинете мэра. Спустя некоторе время Собчак быстрыми шагами вошел в приемную, широко улыбаясь, энергично пожал всем руки и скрылся за дверью своего кабинета. Прошло около получаса, нас не вызывали. Я подошел к секретарю с просьбой напомнить Анатолию Александровичу, что его ждут торговые партнеры, прилетевшие по его приглашению из США. “Мэра нет, – сообщила мне секретарь. – Он уехал на встречу с……”. “Как уехал?! Он же вошел и никуда не выходил из своего кабинета!” – ошарашенно сказал я, не веря своим ушам. “Он вышел через заднюю дверь, – сказала секретарь, – и сегодня не вернется”.

 

Я лихорадчно соображал, что сказать американцам, но тут услышал, что прилетевшая в составе группы женщина, как потом оказалось, польского происхождения, переводит слова секретаря своим коллегам. Я бросился спасать положение, лепеча что-то вроде “Мэра, наверное, срочно вызвали, и нам надо пока обсудить все с одним из его замов”, но представители Сола Прайса развернулись и молча уехали в аэропорт, откуда и отбыли вон из государства Российского. По приезде в Лос-Анджелес меня ждало пренеприятнейшее письмо от Сола, из которого я узнал, какой я моральный урод, дилетант, выскочка и самозванец.

 

Собчак был интересный собеседник, иногда даже парадоксальный, и мне нравилось с ним разговаривать. Его интересовало, как устроен западный мир: как без применения насилия достигается порядок; почему полицейские не берут взяток; стоимость подержанных автомобилей; отношение к религии и к национальным меньшинствам… Я старался по мере сил давать ему как можно более полную и правдивую информацию. Где не знал, честно признавался. Когда не был уверен в источнике, говорил, что информация непроверенная.

 

Собчак не всегда распоряжался информацией так, как я это себе представлял. Помню, в Москве, в его квартире на Рублевке, мы говорили о срочной небходимости для России что-то продавать, чтобы делать закупки за рубежом. Анатолий Александрович думал о том, как можно уменьшить зависимость страны от стоимости нефти, и мы перечисляли все возможные статьи экспорта. “Пока что все, что мы можем, это сырье, – говорил Собчак. – Нам нужно время, чтобы перестроиться, начать на базе этого сырья растить конкурентоспособную индустрию. Надо срочно найти что-то, что нас продержит десяток лет… Конечно, можно обратиться за займом в Германию и США, но, во-первых, это зависимость, а во-вторых, придется когда-нибудь отдавать”.

 

И тут я вспомнил недавно прочитанную мною в New York Times статью о том, сколько разные мало- и среднеразвитые страны должны Советскому Союзу. Статья приводила примеры задолженности разных стран СССР и утверждала, что суммарно она составляет не менее 80 миллиардов долларов.

 

“Я понимаю, – говорил я Собчаку, – что часть этого давалась оружием и что выбить у них эти деньги будет трудно, если даже не невозможно. Но можно брать не деньгами, а какой-то их продукцией, которую где-то можно в мире продавать, и, скажем, часть денег отдавать им, а часть забирать в погашение долга”.

 

Через несколько дней Собчак позвонил мне, напомнил об этом разговоре и попросил дать ему в качестве примера какие страны сколько задолжали. Я ответил, что не помню точно, но, кажется, речь шла в числе прочих о Судане, Египте, Кубе. “А цифры?” – “Цифры кажется, от миллиарда до десяти на страну” – “А хотя бы приблизительно, навскидку?” – “Навскидку, ну, скажем, Египет – 8 миллиардов, Судан – 4, а Куба – полтора. А что?” – “Поговорим позже”, – сказал Собчак и дал отбой.

 

Часа через два мы включили новости. Передавали прямую трансляцию заседания Верховного Совета. Выступал Собчак. “Правительство утверждает, что денег нет и взять их неоткуда, – пламенно говорил лидер депутатской оппозиции. – Не хочет ли правительство уверить нас, что забыло о том, что Египет задолжал нам 8 миллиардов, Судан – пять и Куба – не менее полутора? В общей сложности, более 80 миллиардов, и не рублей, а долларов!”

 

Ему что-то крикнули с одного из первых рядов, и он тут же ответил: “А вот источников своих я вам открывать не собираюсь. Но хочу сказать, что информация эта предельно аккуратная и многократно проверенная”.

 

Один из сидевших в президиуме – совершенно мне незнакомый человек – наклонился к микрофону: “Эти деньги на бумаге существуют, но в действительности почти все страны-должники платить не могут”.

 

Собчак что-то строчил в блокноте, выдернул страницу и отступил назад, тотчас же к нему подскочил какой-то молодой человек, схватил бумажку и исчез. Собчак постоял немного, обдумывая ответ: “Возможно, кто-то из этих стран платит нашим ответственным чиновникам, чтобы они не думали. А возможно, что им за это и платить не надо. Не думать – это получается у них естественно”- зал хохотнул. Тот же деятель из президиума снова наклонился к микрофону: “Вы, Анатолий Александрович, явно считаете, что принадлежите к думающей части населения. Может, вы нам, безмозглым, подскажете?”

 

В это время у нас раздался телефонный звонок. “Господина Леона Вайнштейна, пожалуйста!” – “Это я”. – “Простите, звоню вам по поручению Анатолия Александровича. Вы новости смотрите?” – “Смотрю”. – “Ну и отлично. У Анатолия Александровича к вам вопрос. Знаете ли вы прецедент, когда долги какой-то страны были погашены через бартер?” – “Знаю. Страна – Перу”, – тут же отозвался я: “Идея, судя по прессе, пришла в голову вице-президенту по трейду “Ферст Интерстейт банка”, и они же провели всю операцию. Они даже купили у Перу часть долга”. – “Трубочку не вешайте, возможно, будут еще вопросы”.

Голос пропал, а на экране Собчак заканчивал ответ: “Таким образом, помогая этим странам оплатить свои долги, мы поможем им развивать торговые связи и находить рынки сбыта для своих товаров”. “Свое не можем продать”, – крикнул кто-то с первого ряда. К Собчаку в это время подошел тот же молодой человек, положил на трибуну бумажку и молча ретировался.

 

Собчак развернул бумажку: “Для таких дел в мире принято привлекать крупные банковские компании, у которых есть не только финансовые операции, но и отделы, занимающиеся бартером. Например, долг Перу был погашен с помощью американского “Ферст Интерстейт банка”, который можно привлечь и к решению наших насущных проблем. Возможно, мы предложим им купить часть нашего долга…”

 

“Как это – купить часть нашего долга?” – удивленно спросил еще один сидевший в президиуме заседатель. Собчак, который, как я думаю, на тот момент не имел ни малейшего понятия о том, что значит скупать долги, выдержал паузу, затем развел руками: “На этой ноте, ярко подтверждающей все, что я говорил сегодня, я и хочу закончить свое выступление”. Зал взорвался аплодисментами. Через минуту голос в телефонной трубке произнес: “Спасибо. Отбой”. – “Вам спасибо, – сказал я. – Было захватывающе интересно!”

 

Говоря о Собчаке, надо конечно упомянуть и о двух его асистентах – Юрии Шутове (ныне сидящего в тюрьме) и Владимире Путине (ныне Президенте России). С Владимир Владимировичем мы встречались всего раза два или три. Он появился, если не ошибаюсь в период между визитами Гросмана и Прайса. Помню Собчак сказал мне, что вместо не очень дисциплинированного Шутова, он пригласил нового помощника, с которым был хорошо знаком по университету и с которым, как Анатолий Александрович надеялся, я буду поддерживать теплые дружесткие и деловые отношения.

 

Известие об уходе Шутова не было для меня неожиданностью. Юра с давних лет, чуть ли ни с детства, дружил с Александром Невзоровым, ведущим тогда самой острой в Питере, а возможно и во всей стране передачи “600 секунд”. Передача эта откуда-то получала достаточно достоверную, иногда взрывоопасную и не предназначенную широкому распространению информацию о Собчаке и о событиях, происходящих в мерии. Все окружение Собчака молчаливо подозревало, что источником этой информации был Шутов.

 

Мы с Юрой часто встречались в приемной Собчака и даже ходили несколько раз пить пиво и говорить о светлом будущем новой России. Юра, которого страна знает, как человека, обвиненного в бандитизме и в организации ряда громких политических убийств, в те времена был влюблен в Собчака. Ничего гомосексуального в этой влюбленности не было. Просто Юра, возможно впервые в жизни поверил в человеческое бескорыстие, благородство и создал у себя в голове образ этакого странствующего Ланцелота, пришедшего в город очищать его от драконов и прочей скверны. Ни один человек, за исключением возможно Иисуса и Сахарова, не выдержит сравнения со странствующим рыцарем в развевающихся белых одеждах. Собчак, будучи человеком со вполне плотскими желаниями, бывший член парткома университета, политик, любитель знаменитостей и тусовки, сравнения не выдержал, и в какой-то момент Юрина истовая любовь переросла в не менее же истовую ненависть. Не знаю только, ненавидел ли Юра Собчака, продолжая работать его помощником, или стал ненавидеть его потом, но результаты этой ненависти можно обнаружить в его скандальных книгах “Ворье” и “Собчакиада”.

 

В одной из этих книг Юра описал и меня, не пожалев при этом красок и эпитетов: “Одно время к патрону повадился частить блистательный посланец системы капитализма, импозантный и представительный внешне американец Лео Вайнстайн, а по-простому Леня Вайнштейн, бывший Ленинградец” – писал он, после чего растирал меня в порошок: “В Америке, за много лет скитаний он, очевидно совсем озяб в нищей толпе соотечественников, поэтому с первыми всполохами зари демократии ворвался сюда погреться и исполняя роль расторопного янки, помучить всех своей расторопностью….”. И так далее, страница за страницей. Юре досталась тяжелая доля (заслуженно или не заслуженно, не мне судить) и он несет свой крест. Бог ему судья.

 

В противовес Шутову, Путин мало говорил, в глаза не смотрел. Когда разговаривал, то говорил тихим, еле-слышным голосом. Но это он, а не разбитной и приблатненный Шутов, перепугал меня черезвычайно во время первого же нашего разговора. Мы оказались лицом к лицу в зале перед приемной мэра, пожали друг-другу руки, обменялись парой ничего не значащих слов, а потом Владимир (он представился Владимир и я так его и называл все время нашего короткого знакомства) рассказал мне как и к кому надо обращаться, чтобы решить какое-то достаточно пустяшное и уже забывшееся теперь дело, по которому я тогда оказался в мэрии. Перепугал он меня своим полным сходством с гэбешниками, с которыми у меня в моей прошлой (советской) жизни сводила судьба. Смотря мне в левое плечо и ни разу не подняв глаза, он тихим, ничего не выражающим голосом, говорил на самом пороге моей слышимости предложения без окончаний, повисавшие в воздухе и окутывавшие наш вообще-то пустяшный разговор атмосферой какой-то таинственности, секретности, будто нас с ним что-то связывало, а посторонние даже не должны были догадываться, что мы с ним знакомы.

 

Пугаться было вроде совершенно нечего, но откуда-то из подсознания вылезло все, что в течении 18-ти лет эмиграции выдавливалось, выталкивалось, выметалось и вычищалось, пока наконец я не стал себя чувствовать свободным человеком, действия и жизнь которого зависят от него самого, ну может еще и от его друзей и близких. Но не от темной силы, которую надо постоянно опасаться, которая может, если хочет, закрыть тебе доступ в университет, к хорошей работе, к поездкам за границу, которая может лишить тебя свободы слова, собраний, перемещений и переписки. Та в конце концов сила, которая убила моего обожаемого деда, расстреляла его брата, профессора харьковского университета, послала в лагеря, выкинула из жизни около сотни моих дальних и близких родственников, не говоря уже о двадцати с лишком миллионов моих сограждан разных национальностей. С этой силой я дело иметь не хотел и так как будучи иностранным подданым имел такую возможность, то и не стал. Помню я подошел к Собчаку совсем накануне приезда людей Соломона Прайса и спросил его, что именно Владимир Владимирович Путин преподавал в университете, и получил ответ, что “Володя работал в первом отделе”. Не помню, сказал ли Собчак, что Путин руководил первым отделом, или что был одним из сотрудников, но подтверждение гебешного происхождения нового помощника я получил.

 

Фиаско с Соломоном Прайсом, наложившееся на историю с Гросманом, вкупе с впечатлением от прихода новых людей в собчаковский аппарат, разочаровало меня в мэре. Идеализм уступал место привычному недоверию к власти. Я решил, что все возвращается на круги свои и уехал в Лос Анжелес, который уже давно привык считать домом, и продолжил дела и занятия, прерванные короткой влюбленностью в Перестройку.