Не дай Бог не подумайте, что я имею что-то против китайцев. Ни Боже мой! Просто слово из песни не выкинешь, да и не хочется из этой песни слова выкидывать. А вот и сама песня:

Сын моих приятелей болел гиперактивностью. Возможно «болел» не совсем правильное определение, но они жутко от этого страдали, таскали его по докторам и предпочитали слово «болезнь» подразумевавшую возможность излечения словам «кошмарный не поддающийся лечению характер». С ребенком невозможно было находиться в одном помещении. Он существовал в состоянии перманентного стремительного движения с огромной разрушительной силой. Бэби-ситеры, няни, гувернантки и даже уборщицы не задерживались более одного-двух дней и их легко можно было понять. Масик (как его называли дома) существо вихрастое, конопатое, со сломанным передним зубом являл образ того самого легендарного вождя краснокожих, за которого даже бандиты готовы были заплатить чтобы от него избавиться. Дома Масика было оставить не с кем, не было на моей памяти ни одного человека, который соглашался остаться с ним один на один, и поэтому он все время болтался под ногами у родителей.

Во время одного из моих приездов в Сан Хозе (место где жила семья Масика) мы ехали на машине моего друга, а Масик, весь как космонавт перевязанный ремнями, стоял на переднем сидении (ничто не могло заставить его сесть, или пусть стоять, но на заднем сиденье), и не переставая что-то кричал. Мы в свою очередь кричали что-то друг другу чтобы перекричать Максика. Мы время от времени выдыхались и замолкали, а Максик кричал без остановки. Так вот, в одну из наших пауз помню Максик вытянул руку с указательным пальцем вперед и закричал это самое: «Катаеза гребаная!» – указывая на одну из идущих рядом машин. Мы обернулись. За рулем действительно сидела китаянка, очень миленькая и улыбчивая. Папа Масика известный своей любовью к принятому в среде интеллигентных шестидесятников дружелюбному матерку, гордо и смущенно улыбнулся. Я бы забыл об этом высказывании Масика, если бы не дальнейшие события.

Однажды днем в бизнесе моего друга раздался звонок и взволнованный голос классной дамы (Масик только что пошел в 1-ый класс) потребовал немедленную и безоговорочную явку родителей. В школе примчавшемуся папе рассказали что Масик мало того что во весь голос ругается матом (не различая уроки и перемены), и мало того что мату этому могут позавидовать водители грузовиков и моряки дальнего плавания, он еще имеет явно расистские наклонности и успел обидеть практически всех негров в школе, пару мексиканцев и (учительница застенчиво улыбнулась, и мой друг вдруг с ужасом сообразил что она китаянка) немного обидел и нас, китайцев.

По дороге домой Масику была прочитана лекция, в которой папа постарался объяснить сыну, что говорить «Черножопая обезьяна», «Мудак косоглаый» или «Вонючка Мексиканская» нельзя ни в коем случае. Что это расизм, бяка, кака, и что это запрещается, возбраняется и будет преследоваться, наказываться, караться и подавляться самым жестоким образом. «И вообще» – закончил разгневанный отец «В нашем доме мы плохих слов не допустим!». Приехав домой папаша отправил сына на второй этаж в спальню, и сказал что Масик будет сидеть в своей комнате без права смотреть телевизор или играть в х-бокс пока не поймет всю глубину своего падения, не осознает всей отвратительности своего поведения, не раскается и не признает свои ошибки.

Я случайно присутствовал при финале этой трагикомедии. Просидев приблизительно час в своей комнате, Масик понуро вышел к перилам, перевесился через них и сказал своему папе эпохальные слова (в голосе его явно звучало раскаяние): «Пап» – проникновенно сказал семилетний карапуз «Охуело мне тут одному сидеть» – тут он запнулся, понял что что-то не в порядке и исправился «Ой Пап извини, я хочу сказать остопиздело» и добавил «Давай на хуй телевизор посмотрим».

Смущенный оборотом событий папаша сгреб сына в охапку и швырнул его в бассейн (дело было Калифорнийской ранней осенью и Масик бегал по дому в плавках), и сказал что-бы Масик плавал туда-сюда пока не охуеет. Время от времени Масик подплывал к краю, где утопая в парусиновом кресле нервно курил его отец и говорил одно слово «охуел». «Нет, еще не охуел» – отвечал мой друг, и Масик покорно продолжал плавать пока не стало ясно что действительно охуел и скоро утонет.

Назавтра Масика загоняли в бассейн не менее трех раз, пока он не охуевал. После каждого заплыва он успокаивался часа на два или три, но как только приходил в себя его снова кидали в воду. Первое время Масик охуевал за пятнадцать минут. Потом за двадцать. Когда время охуевания дошло до часа, Масика решили отдать в секцию плавания.

«Пусть мальчик поплавает, а мы посмотрим на что он способен» – сказал тренер. Когда Масик в пятнадцатый раз не отдыхая отмахал саженками Олимпийскую длину бассейна, и не останавливаясь оттолкнулся от стенки разворачиваясь на шестнадцатый, тренер попытался Масика остановить. «Я еще не охуел» сказал Масик и поплыл дальше.

Сейчас Масику семнадцать. Он чемпион Калифорнии по плаванию среди юниоров и тренируется к первенству страны, где говорят у него есть хорошие шансы. Масик стал в два раза выше своего невысокого и довольно круглого папаши, которого он иногда любовно щелкает пальцами по лысому черепу. «Папу» – говорит Масик «к нормальным людям пускать нельзя. Во-первых, все время материться, а потом еще и расист. Я бы сбросил его в бассейн что-бы поплавал туда-сюда, да боюсь утонет».

Масик встречается с необычайной красоты и грациозности китаянкой. «Катаеза моя» – говорит он ласково, но «гребаная» не добавляет. В его лексиконе наконец появились более употребимые в классической литературе слова и выражения.