«По всей Америке построим мы дома,
обыкновенные дома – Дома Культуры.
Пускай немножечко побудут в нашей шкуре
И это может быть прибавит им ума»
Галич (или другой народный Авторитет.)

 

 

Теща моя (звучит как песня) завещала свою петербургскую квартиру нашей старшей дочери, своей соответственно внучке. В связи с этим событием братья моей жены (старший и младший) сказали, что раз мол недвижимость оставлена «вам в семью», то вы за тещей (их матерью) и ухаживайте. А мы мол умываем руки. И умыли. Теща к этому времени лежала парализованная пластом, не двигаясь, со всеми вытекающими последствиями, и ей требовался постоянный уход. Если учесть что жила она в городе трех революций, белых ночей и самых известных в стране бандитов, а мы (то есть моя жена, две дочери, внук и я) в Лос Анжелесе, штат Калифорния, то разворот событий привел нас в несколько отoропелое состояние. Кому-то из нас необходимо было оказаться в Питере, наладить быт, найти профессиональную сиделку, вообще взять хотя бы на время хозяйство и тещину жизнь в свои руки.

Мы с Колей (внуком) сразу же были на срочно созванном экстренном семейном совете отведены. То есть наши кандидатуры даже не обсуждались. После быстрого обменя мнениями, в Россию засобиралась младшая дочь – не та что унаследовала квартиру, а другая, которую как и еще двух других внучек (у братьев жены было по дочери) бабушка квартирой обделила. Сейчас не важно какими выкручиваниями рук ее уговорили в ее 20 лет ехать ухаживать за больной старухой, не об этом речь. Об этом мы еще споем песню, и это будет песнь песней, по сравнению с которой Сага о Форсайтах будет просто детской считалкой. Дело было в середине июня и Кристина успевала поступить в медицинское училище, чтобы сидя в Питере не терять зря время.

Должен сказать что последний раз Кристина была в России когда ей было тринадцать лет и была естественно во время летних каникул. Она искренне считала что снег это выдумка голивудских режиссеров, глубокая нищета – это одна (всего одна) автомашина на семью, а любимым развлечением женщин всего мира является покупка в субботу в Блюмингдэйл одежды и возврат ее в магазин в понедельник. Приехав в Питер, Кристина столкнулась с проблемами языка (ночью она звонила мне и требовала объяснить такие понятия как «Сельское хозяйство», «Бытовая химия»), с необходимостью думать о бюджете, оплачивать счета, покупать и готовить еду (совершенно неучтенное ею обстоятельство). Мы нашли женщину для ухода за бабушкой, но Кристина должна была подменять ее когда та была выходная или выходила из дома.

Но самое страшное оказалась встреча с ЖЭКОМ. Сходив туда несколько раз, чтобы получить временную прописку, Кристина впала в истерику, при воспоминании о Жэке заливалась слезами и идти туда снова отказывалась. Ситуация, особенно в связи с новыми законами о немедленной депортации непрописанных , могла превратиться в катастрофическую и я засобирался в Питер.

После консультаций с Российским консулом в Сан Франциско, старшая дочь заверила у нотариуса доверенность, выданную мне на ведение любых операций с принадлежащей ей недвижимостью. Эта генеральная доверенность была апостилирована, переслана в Российский Консулат, и со всеми печатями прислана обратно к нам. Приехав в Питер, я тут же взял Кристину и мы отправились в ЖЭК. Несмотря на вывешенное на входной двери расписание работы ЖЭК был закрыт. Он был закрыт и два часа спустя, и к концу дня. ЖЭК был закрыт и назавтра и на третий день.

Наконец, придя утром четвертого дня мы обнаружили заветную дверь открытой, а внутри толпилось несметное количество народа. Причем, несмотря на то что в приемной было четыре окна, все эти люди стояли в одно. Я поймал работника ЖЭКА и спросил, куда по вопросам прописки. Не дослушав, сотрудник ткнул пальцев в окошко, в которое и стояла вся очередь. Мы пошли искать конец очереди который как выяснилось найти было непросто. Никто не признавался, кто крайний. Народ молчал и смотрел вниз под ноги. Наконец кое-как установив кто за кем, мы огляделись. Окошки за которыми сидели принимающие были похожи на амбразуры крепостных стен. Они были выбиты в сплошной и невероятно толстой стене, причем на уровне пупка нормального развитого взрослого человека. Лилипутам они были бы на уровне груди, ну а в моем случае если бы я скажем стоял прямо, уперевшись взглядом в стену, то сидящая по ту сторону амбразуры сотрудница лицезрела бы как раз мое срамное место (ничего срамного я к слову в нем не вижу).

Если издалека нагнуться и посмотреть в бойницу, то можно было увидеть что с той стороны стены тоже комната. «Там» вроде стоят столы, ходят или сидят какие-то люди и происходит какая-то жизнь. Я лично почти уверен что видел чашку с блюдцем и сахарницу, но за точность не поручусь. Жизнь там, за толстой стеной представлялась с этой стороны как в зазеркалье. Хотя уверен что с их стороны именно наша жизнь, по эту сторону стены, представлялась им, жителям той стороны нереальной, ничем нормальную, человеческую (их) жизнь не напоминающей.

Стояли мы в очереди где-то час с четвертью. За это время я видел две драки. Сначала подрались две женщины, до того казавшиеся мне вполне приличными, даже как бы интеллигентными. Одна напоминала учительницу на пенсии, другая была с двумя детьми, одним на руках, а вторым бегающим по приемной и рвущего бумажки. Так вот одна из них (вроде учительница) на секунду отошла, а вторая пододвинулась вплотную к стоящему впереди мужчине и на просьбы вернувшейся пустить ее обратно в очередь злобно молчала и с места не двигалась. Как они начали драться я не знаю, видел уже только как которая помоложе с ребенком дико вытаращив глаза махала одной рукой со скрюченными пальцами, пыталась ногтями полоснуть по лицу той, что была похожа на учительницу. А учительница со сбитой на бок шляпкой и растрепанными волосами пыталась ее ударить то сумкой по голове, то ногами, на которых были одеты серьезные бутцы похожие на обувь американских морских пехотинцев и немного на галоши. При этом учительница что-то глухо и страшно кричала. По лицу её текла кровь, а молодая ловко уворачивалась от сумки, защищаясь ребенком, которому время от времени перепадало и он истошно вопил, пытаясь вырваться из рук мамаши. Второй ребенок, постарше, оказавшийся девочкой, стоял в стороне и безучастно наблюдал за происходящим.

Вторая драка была между мужем учительницы (он как выяснилось курил во дворе), и временно ретировавшаяся окровавленная учительница быстро привела его на поле боя. Приход свежих сил сразу изменил ситуацию, но молодая не сдалась, а применив тактику соперницы попыталась ударить нового противника ногой а пах. Она промахнулась и в свою очередь получила от него удар кулаком в живот. Она закричала, но больше не от боли, а от возмущения и для поддержания боевого духа.

До того стоящая и безучастно наблюдавшая за прооисходящим толпа оживилась и начала давать советы «Ты ее суку припечатай» – сказал одноногий инвалид. «А ты молчи говно сраное» – сказал женский голос из гущи толпы. Инвалид завертел головой на жилистой шее, но источника не определил. «А пошли бы вы драться во двор» – предложил кто-то из сотрудников ЖЭКА.

На этом месте моя дочь, не привыкшая (отвыкшая) за годы жизни в Америке от такого рода разборок решила вмешаться. «Перестаньте, что вы делаете! Она же женщина» – закричала она. И мало того что закричала, но и бросилась вперед наверное разнимать дерущихся, и оказалась от происходящего в непосредственной близости. Ни слова не говоря муж интеллигентки раскрыл ладонь и своей грязной лапой толкнул моего ребенка в лицо.

Теперь я знаю как начинаются международные конфликты. Кто-то толкает твоего ребенка грязной лапой в лицо. Следующее что я помню, это прыжок (мой) в сторону конфликта, а далее резкое перемещение мужика в сторону входной двери – я сзади закрутил воротник его рубашки слегка перекрыв доступ воздуха в легкие, другой рукой схватив сзади за штаны, приемом известным мне от Нью Йоркских вышибал, серьезно прижав его яйца к тщедушному телу. Протащив задыхающегося и кричащего от боли интеллигента через весь ЖЭК, я его же головой открыл уличную дверь и вышвырнул его на улицу, успев еще и попасть правой ногой ему в крестец.

Выдохнув я почувствовал себя крайним идиотом, и обернулся, ожидая увидеть устремленные на меня десятки осуждающих глаз. Ни чуть не бывало! На меня никто не смотрел. Очередь плотно сгруппировавшись, прижимаясь друг к другу, боясь что в сумятице кто-то протиснется вперед. Растрепанная и окровавленная учительница стояла в очереди на своем месте, плотно прижавшись к стоящему впереди мужчине, а к ней прижималась, дыша ей в затылок и навалившись на нее всем телом, молодуха с сопливым и орущим ребенком на руках. И только моя дочь смотрела на меня ошарашенным взором, не понимая что произошло с ее всегда спокойным, рассудительным и немного ироничным папой.

Я поправил на себе одежду и стал на свое место в очередь. Меня пропустили без слов, и очередь снова сомкнулась за моей спиной.

Каждые пятнадцать минут окошко закрывалось и перед нашими глазами возникала табличка «перерыв». Очередь относилась к перерывам с пониманием. «Чай пьют» – прокомментировала один из таких перерывов женщина в ватнике. «Покурить» – сказал мужской голос когда окошко закрылось еще раз. «Пописать пошла» – предположила женщина в ватнике во время следующего перерыва.

«Понос у ей что-ли?» – сказала сердобольная старушка, стоящая позади нас. На нее зашикали. «А че» – отозвалась на шиканье старушка . «Вот третьего дня и меня несло…» – и она со всеми подробностями поведала присутствующим как ее несло, сколько раз, каким цветом и консистенцией и как бабушка лечилась. «Слушай внимательно» – сказал я дочери: «Тебе это важно знать как будущему медицинскому работнику».

Очередь медленно двигалась, но очевидно медленнее чем предполагалось, и по ней стали гулять нервы. Народ боялся что окошко может закрыться на обеденный перерыв и более не открыться. В связи с этим стоящие сбилась еще плотнее. Довольно пожилой и явно с похмелья мужчина просто лег на Кристину. Я подменил ее и он тут же улегся на меня. Я продолжал держать дистанцию между собой и стоящей впереди дамой и в этот промежуток все время кто-то пытался влезть. То пройти на другую половину ЖЭКА, то постояв рядом, как бы что-то рассматривая как читал, переместив тяжесть тела и оказался как бы давно уже стоящим в очереди. Отбив две такие попытки (сзади начали кричать и ругаться и нарушители отходили, один правда сказал показав на меня, что мол мужчина подтвердит, но я не подтвердил и он ушел), я стал ближе и ближе пододвигаться к даме впереди, пока не уперся в нее некоторыми членами своего тела.

Постояв немного плотно сжатый двумя телами, я почувствовал умиротворение и тепло. Качаясь вперед и назад, вместе с очередью я нервничал, вместе испытывал радостные удары сердца, когда продвигался ближе к заветному окну. Помню, что все остальные желания куда-то отступили, и единственное чего мне хотелось, это оказаться наконец у окошка, согнуться пополам и сунуть пачку бумаг в амбразуру…. Дальше мои мечты не шли. Помню я стал напряженно и настороженно следить за потенциальными нарушителями, и даже крикнул однажды на женщину, которая подошла к окошку со стороны чтобы что-то спросить у сотрудницы ЖЭКА.

Наконец мы оказались у заветного окна. Я нагнулся. Разглядел лицо с ярко накрашенными губами, насурманенные брови – и протянул всю свою пачку документов с консульским апостилем наверху. «Вот, доверенность на ведение дел» – сказал я, «От моей старшей дочери. Она владеет квартирой, а вот моя младшая дочь… Она приехала учиться…. и ее надо в квартиру к моей старшей дочери прописать на время….».

Сотрудница ЖЭКА никак не реагировала на мои слова, не шелохнулась, даже не сделала попытки протянуть руку к документам, которые так и лежали между ней и мной. Я замолчал. Сотрудница продолжала так же молча смотреть на красный апостиль. Наконец брезгливо оттопырив мизинчик в сторону моих документов она спросила: «Что это?».

«Это? Это апостиль. Российское посольство в Калифорнии, ну где я живу, сказало что мне нужна генеральная доверенность, с печатью натариуса и апостилем, чтобы прописать младшую дочь – вот она, стоит рядом со мной – в квартиру старшей, которой здесь сейчас нет».

После паузы сотрудница не то произнесла, не то спросила «генеральная доверенность…».

«Да, Генеральная, на основании которой я могу делать любые операции с недвижимостью…».

Сотрудница подняла правую руку ладошкой ко мне, и я замолчал, споткнувшись на полуслове. И тут она произнесла эпохальную фразу. Она сказала: «На территории нашего ЖЭКа Генеральные Доверенности хождения не имеют». Затем добавила «Мужчина, вы задерживаете очередь. Следующий». И меня смыло, унесло, вынесло бушующей толпой бывших сограждан.

«А че ты туда полез?» – спросил меня бывалый друг, в отличии от меня, эмигранта и предателя родины, прошедший вместе со страной Брежневско-Горбачевско-Ельцинский путь и хорошо разбиравшийся в действительности: «Пошли в твой ЖЭК, зайдем со служебного входа, дадим денег и пропишитесь без проблем и без генеральных (он тоже покосился на красный апостиль) доверенностей».

«Я этой бляди платить не буду» – сказал я. «Хорошо» – согласился он «Заплатим другой бляди». И мы пошли в другой ЖЭК, на другом конце города, и не заходя в общий зал протопали туда, где написано что-то типа «посторонним вход запрещен», ткнули пальцем в первого попавшегося сотрудника, и через пятнадцать минут за сумму равную пятидесяти американским долларам прописали дочку куда-то в совершенно незнакомое нам с ней место. Что называется, справедливость восторжествовала.

Приехав на каникулы в Лос Анжелес, Кристина попыталась рассказать своим американским друзьям о приключениях в ЖЭКе, но половина вообще не врубилась, что такое ЖЭК, а вторая половина не поверила. Что они (Американцы) понимают в жизни! Правильно что их Россияне дураками называют.