Когда Наташа Сухачева впервые появилась в нашем седьмом «А»…. Нет, “появилась” это сухое, неправильное, не годящееся для Сухачевой слово. Оно совершенно не передает той бури чувств, которые Наташино появление вызвало в нашем, уже начавшем проявлять вторичные или даже иногда третичные половые признаки классе. Класс моментально разделился на две приблизительно равные части. Все мальчики, я включительно, испытали прилив острого и почти непреодолимого желания дружить с Наташей, помогать ей решать сложные математические задачи и носить ее портфель на переменках. Все девочки, исключая Вику Маклецову (которой почему-то пришли в голову все те же мысли, что и мальчикам), так вот все девочки немедленно захотели, чтобы Наташа упала в обморок, или по крайней мере окривела на оба глаза.

Учительница представила классу новую ученицу, объяснив, что она перевелась к нам из другой школы, в противоположном конце города, и усадила на парту к Маше Прохоровой, прямо передо мной. Маша отодвинулась от новенькой как можно дальше, будто Наташа была гремучей змеей, и замерла, глядя перед собой в неудобной и напряженной позе на самом краю скамейки. Поэтому, когда Наташе понадобилось выяснить какую страницу учебника открывать, она повернулась ко мне.

Ко мне! О, сладостное мгновение, о, сбывшаяся мечта! Но кажется пришла пора описать Наташу моими глазами, глазами семиклассника очень средней ленинградской школы номер 171 на улице Маяковского. Наташа была довольно высокая, русоволосая, с роскошной косой до пояса, большим славянским лбом и не замутненными карими глазами. Под ученической ее формой, (да-да мы все носили форму, а на ней красный галстук, означавший членство во всесоюзной организации пионеров-ленинцев), выросли уже два округлых холма, от которых и не могла оторвать взгляд мужская часть нашего класса. У Наташи была белозубая улыбка, но улыбалась она по российской привычке не часто, а чаще пытливо и строго смотрела она перед собой, и видя очевидно где-то там вдали, что-то очень для нее (а возможно и для всех нас) важное и значительное.

О Наташа! Любовь к тебе была пронзительна и чиста. Даже в мокрых мальчишеских снах являлась мне не ты, а Инка Петровская, ибо даже помыслить тебя такой, какой я себе представлял Инку в этих детских сновидениях и представить себе было невозможно. Две перемены я кружил по школьным коридорам, как бы рассеянно, а на самом деле очень даже не рассеянно, и пытался случайно столкнуться с Наташей. Наташа же то стояла, то ходила одна, и я бы давно подошел к ней, спросил что-то не значащее, например: «А ты из какой школы?», или «Слушай, а у тебя нет случайно стирательной резинки?», но всякий раз видел Вику Махлецову, то приближающуюся, то удаляющуюся от Наташи. Видел ее горящий, целеустремленный взгляд и почему-то пугался. И наконец на третьей перемене я подошел к окну, рядом с которым прижавшись к стене спиной стояла Наташа, и делая вид, что только сейчас увидел ее, спросил: «А ты где живешь?». Наташа неопределенно махнула рукой и я испытал мистический восторг от этого невероятного и потрясающего совпадения. Я жил в той же стороне, что и Наташа.

После шестого урока, кое-как отделавшись от дружков, с которыми всегда вместе ходил из школы домой, я подождал Наташу, а когда она вышла, незаметно оказался рядом с ней и мы молча зашагали в ногу. «Если у тебя тяжелый портфель, давай мне, я понесу» – предложил я. Наташа секунду помолчала, а потом не глядя на меня, протянула мне свой портфель. Наташа позволила мне нести свой портфель!!! Счастье переполняло меня. Хотелось кричать, прыгать, взлететь и парить над землей. Но я сдержался и молча по-мужски шагал рядом с Наташей, пока она не остановилась около арки дома в пяти кварталах от школы и не сказала: «Я здесь живу». Так сказало мое солнце, мое неожиданное счастье, моя Венера, моя Дульцинея, моя Джульетта и Изольда, и впервые на секунду посмотрела мне прямо в глаза…. Но тут же отвернулась, чтобы снова разглядывать что-то у себя под ногами. Я отдал ей портфель, что-то буркнул, и как только она скрылась под аркой своего дома, с места в карьер помчался, полетел дальше. Это был один из лучших дней моей жизни.

Назавтра утром, когда после бессонной ночи я с дурацкой улыбкой на лице примчался в школу, на моей парте было крупными буквами нацарапано мое имя, затем огромный знак плюс, затем (да святится имя ее) “Наташа”, после стоял знак равенства и после него страшное, позорное слово “любовь”. Ничего худшего придумать было невозможно. Как только я глянул на эту надпись, я понял что нашим еще не начавшимся отношениям с Наташей пришел конец.

На уроке Наташа даже не смотрела в мою сторону, а на переменке быстро отошла, когда заметила, что я приближаюсь, а чуть позже уже что-то живо обсуждала с Викой Маклецовой, про которую в 1963 году мы никак не могли предположить, что это у нее возможно тоже любовь, причем к той же самой Наташе.

Те, кто не страдал, не могут меня понять. Глубина моего отчаяния была так велика, что я проиграл давно начеменную литературную дуэль с Виталиком Рудаковым, которого по замыслу организаторов дуэли должен был положить на лопатки, размазать по стене и оставить от него одно или в крайней два мокрых места. Так как я считался лучшим оратором нашего замечательного седьмого «А», то именно мне поручили доказать моим соученикам в этом самом диспуте, что майор Пронин (кажется так называлась книга с одноименным главным героем, настойчиво и безостановочно пресекающим козни иностранных разведчиков, которых у нас принято было называть «шпионы»). Я проиграл этот диспут, дав Рудакову возможность доказать, что книга, или даже целая серия книг о Пронине, есть пошлая и глупая болтовня, что к литературе это отношения не имеет, а имеет отношение к дурному вкусу и шаблонным стереотипам, объясняющихся друг с другом казенным и суконным языком.

Я дал возможность Рудакову доказать, что слова «до последней капли крови я буду служить Советскому Союзу» и «Родина мне важнее семьи, жены и детей», фразы напыщенные, дурацкие и к реальной жизни не имеющие никакого отношения. Уже значительно позже я выяснил, что наша учительница литературы, которую все мы ласково называли Ирочка Борисовна, во-первых была моей двоюродной теткой, а во-вторых она очень обрадовалась, что ее ученики проголосовали во время того самого диспута, против книги о майоре Пронине, и против того, чтобы ее вставляли в программу обучения литературы. Она даже решила тогда, что мы с Рудаковым договорились, что я проиграю, и про себя даже подумала, что мы – молодцы и что в этом нашем решении была немного и ее заслуга, как человека, который пытался привить нам вкус к хорошей литературе, и вроде бы даже немного и преуспел. Я тогда, когда мы уже повзрослели, а Ирочка Борисовна немножечко состарилась, не сказал ей, что я собирался блистательно выиграть этот диспут, и что проиграл я не из-за развитого с ее помощью вкуса, а совершенно по другой причине, имя которой разбитая любовь.

«Если есть Бог» – помню говорил себе я: «Если есть кто-то к кому можно обратиться за исполнением желаний, то я готов сделать все что угодно, отдать все что угодно, ли___ бы Наташа снова улыбалась мне, ли___ бы можно было опять… « – я не мог передать словами всю полноту своих желаний, но знал совершенно точно, что в этот момент я молил Всевышнего чтобы я остался рядом с Наташей навсегда. Вот именно это «Навсегда» я и повторял в отчаянии про себя и молил, молился о Наташе.

На следующий год родители перевели меня в математическую школу при университете и я расстался с моими одноклассниками. Прошло еще совсем немного лет и я и думать забыл о большинстве тех, с кем я когда-то сидел за партой в 7-ом «А». Все разлетелись кто куда, кто-то пошел работать, кто-то продолжил учиться, кого-то забрали в армию на срочную службу. Один из моих тогдашних соучеников попал в тюрьму за пьяное хулиганство. У всех оказалась своя судьба и мы благополучно разошлись по жизни и забыли друг о друге. К 20-ти годам я вытянулся до 190 сантиметров, отрастил длинные до плеч волосы, бороду в стиле иудейских пророков, но значительно тщательнее расчесанную , завел себе черное мягкое пальто до пят фирмы Кенеди, чем немало гордился, и учась заочно театру, работал на киностудии Ленфильм ассистентом режиссера и запросто якшался со звездами отечественного кинематографа.

Когда наша съемочная группа выезжала в экспедиции, провинциальные красавицы носили меня на руках, а выходящие из церквей старушки, видя меня во всей моей библейской красе, обмирали и неистово крестились. Вернувшись из одной такой командировки, мы отметили приезд, собравшись своей командировочной компанией у гримерши, с которой у меня был бурный, но кратковременный роман. Оставшись после вечеринки у нее, я утром слегка по-российской привычкe опохмелился и выпив крепкого черного кофе на посошок, пошел по еще прохладному, но уже весеннему и солнечному утреннему субботнему Ленинграду. Идти было приятно, пальто фирмы Кенеди придавало моему движения стремительность и полётность, солнце не слепило, а освещало, холод не морозил, а бодрил и я выбрал длинный путь домой, проходящий мимо моей старой школы. Окна школы были как всегда плохо вымыты, стены исписаны нехарактерными для классической литературы оборотами речи, на дверях висел огромный амбарный замок. Меня охватили сентиментальные воспоминания, и я стал припоминать давно не виденных соучеников. Издалека я увидел, как из-под арки двора, до которой я когда-то провожал Наташу, вышла женская фигура и пошла в противоположную от меня сторону. И вдруг я совершенно отчетливо понял, что это она, сияющая звезда периода моего полового созревания. Я ускорил шаг и скоро догнал свою бывшую одноклассницу, никак кстати не удивившуюся моему появлению.

«Наташа» – сказал я: «Я думал о тебе неустанно в течении года, весь седьмой класс, и если честно, то и почти все лето, пока хм…. на дачу не приехала Гуля, но это уже совсем другая история. Как ты? Где ты? С кем в конце-концов и черт побери ты? Мне надо все знать, немедленно, говори, я весь во-внимании. Говори же!».

Я даже не представлял себе какую ужасную ошибку я совершил. Наташа оказалась неимоверно говорливой и жеманной дурой, каких как говорится «Поискать надо». Она шла в библиотеку менять книги маме, которая с точки зрения Наташи, на этих книгах помешалась и чуть ее, Наташу ими с ума не свела. Интересно, говорила она не останавливаясь ни на секунду, что мы с тобой встретились именно сегодня, когда я решила порвать со всеми своими поклонниками… Наташа немедленно сообщила мне, что она с удовольствием пойдет со мной съесть скажем мороженного, но чтобы на большее я не рассчитывал, так как она во-время первого свидания не целуется и не делает этого, ну я сам знаю чего (тут Наташа захихикала), но конечно если я буду очень настаивать, учитывая, что мы с ней старые знакомые… А работает она на фабрике и все там такие скучные и пристают и именно к ней, а она не дает (опять же я сам должен знать, что она им не дает), за что ее мужчины не любят, а женщины завидуют. Далее последовала эскапада по-поводу наших бывших соучеников, с маленьким спотыканием на Вике Моклецовой, и я заметил некоторое порозовение Наташиных щек, может быть первую ее во-время нашего разговора человеческую реакцию.

Бежал я совершенно позорно, даже не дойдя до библиотеки. Просто повернулся и пошел в другую сторону прямо посредине Наташиного рассказа о каком-то парне из ПТУ, который был в нее влюблен и до сих пор влюблен, а ей все равно… Я шел и думал, как все-таки хорошо, что то-ли Бога нет, то-ли он не отвечает на глупые мальчишеские мольбы. Также наверное хорошо, что в тот момент какой-нибудь приблудный сатана, Вельзевул, Азазель, или просто предприимчивый черт не поймал меня на обещании отдать все что угодно, ли-бы вернуть Наташину благосклонность и быть с ней рядом абсолютно всегда.

От слова «всегда» меня передернуло. Я с ужасом представил себе Наташу, которая идет, сидит, стоит и (о ужас!) лежит рядом со мной всегда, и сказал сам себе внутренним, но подрагивающим голосом, что теперь никогда не буду ничего просить у судьбы, на продумав последствия получения этого того, чего я прошу. Никогда!

Не успел я зайти в дом, как зазвонил телефон. Звонил мой преподаватель режиссуры из института, который одновременно заканчивал аспирантуру у знаменитого тогда режиссера Георгия Товстоногова. «Меня приглашают главрежем в Томский драматический театр» – сказал он: «Мне нужен хороший завлит. Поедешь? Это еще не точно, но если да, то отъезд через два месяца»…. Я тут же стал истово молить Бога или кто там еще есть, кто принимает заявки на исполнения желаний, чтобы моего приятеля утвердили на должности главного режиссера Томского драматического театра.

Какое счастье, что его не утвердили, как мне потрясающе, невероятно повезло! Теперь-то я стал значительно старше и значительно умнее. Намного. Я бы сказал даже мудрее. Я теперь никогда, никогда не буду ничего просить у судьбы, пока не продумаю всех последствий. Ничего. Никогда. Не буду. Ну только если очень, очень захочется. Тогда буду.